Моя любимая книга (боюсь потерять,сохраню)

      Не знаю, в какой мере могу назвать себя автором. Эта книга появилась на свет не без моего участия, но большая часть строк принадлежит не моему перу.

      Несколько лет назад я поехал к приятелю за город. Стояла холодная поздняя осень. Мы гуляли по лесу, растерялись, и я побрел к дому один. Несмотря на холод, листва еще крепко держалась на ветках, в осеннем лесу было торжественно и красиво.
      Я приближался к поляне и увидел на ней костерок, кто-то сидел на поваленном дереве рядом. Путь мой лежал через поляну, и я решил не сворачивать. Может, удастся погреть руки и перекинуться словом, тем более что я заплутал.
      Я подошел и увидел девочку. Она сидела, уткнув голову в колени. Не успел я сказать приветственных слов, как девочка метнула на меня испуганный взгляд, вскочила и убежала.
      Посетовав на неудачу, я протянул руки к костру и увидел, что там дымится тетрадка. Что-то призывное было в этих развернутых и занявшихся было страницах. Я спас из огня тетрадку и в тот же вечер начал читать, а написано в ней было немало.
      Меня поразила и даже несколько смутила рассказанная там история. До сих пор не знаю, как к ней относиться. Если все это правда, то где искать объяснение целому ряду загадок? Начатый как простой дневник, рассказ мало-помалу превращался в историю таинственной любви. Я решил дописать обгоревшие страницы, что-то добавить и что-то убрать. Так получилась целая книга.
      Я дал ей название, изменил имена героев и кое-какие обстоятельства. Но то основное, о чем поведал истинный автор, оставил неприкосновенным.

      Вот и лето пришло, мы переехали на дачу. И тут я нашла тебя, мой старый дневник. Как я давно не писала! Дневник пролежал на даче всю зиму, я полистала страницы, они такие холодные! В них сохранился мороз.
      Интересно читать, что было с тобой год назад. Но сколько здесь глупостей! Неужели я была такая наивная! Теперь стану писать серьезней. Здравствуй, мой старый дневник! В тебе еще много места. Эту тетрадь подарил мне дедушка. Она совсем не школьная, бумага здесь белая, без линеек, обложка твердая, голубого цвета. Не так уж много успела я исписать за прошлое лето.
      Почему я веду дневник? Не знаю сама. Быть может, потому, что нет у меня друга, которому можно все рассказать. А рассказать иногда так хочется. Ладно, посмотрим. Хватит ли еще терпения? Ведь целую зиму не писала ни строчки.
 
      22.30. Сегодня был переезд, и все так устали. Пишу, лежа в постели, поэтому почерк плохой. До завтра!

      С утра пошла осматривать наши угодья. Все так ли с прошлого лета? Нет, не так. В заборе появился еще один лаз, видно, кто-то наведывался зимой. Жалко, тут нет зверей, а то приятно было бы представить, что косолапый мишка или серый волчок приходили полакомиться вареньем. Увы, варенье целехонько, а кованый подсвечник из дедушкиной комнаты бесследно исчез.
      Зато сохранился старый дырявый мячик, который я надела на обломанный сук. Издали кажется, что на дереве растет невиданный плод.
      Я забралась в самый угол участка и посидела на любимой скамейке. Эту скамейку мы с Аней затащили сюда в прошлом году и тут судачили обо всем, чтобы взрослым было не слышно.
      Поглядела через забор на Черную дачу. Так мы с Аней называем дом на соседнем участке. Он заброшен, никто в поселке не знает, кому принадлежит дача. Хозяин не то умер, не то далеко уехал. Печально смотреть на Черную дачу. Ставни слегка прикрыты, но не заколочены, все кругом заросло высокой травой и малинником. Прошлым летом я наведывалась туда за голубыми цветами дельфиниума.
      Потом был веселый и шумный день. Приехал дедушка с тетей Тусей, пришли Костычевы, и началось чаепитие с разговорами. Дедушка, как всегда, рассказывал много историй, Костычевы смеялись, а папа вдруг углубился в чтение книги, за что получил выговор от мамы. Это характерно для папы. Иной раз он с жаром говорит, иной раз замолкает, слова из него не вытянешь.
      В десять часов нас с Аней услали спать. Пишу при свете настольной лампы с бронзовым купидоном, абажур в ней очень ветхий.
      Да, надо рассказать про нашу дачу. В ней два этажа. Сначала большая терраса, где пьют чай и обедают. Из нее коридор с выходом в сад. Направо стеклянные двери столовой, налево две комнаты. В первой живут папа с мамой, вторая принадлежит дедушке. Когда его нет, папа занимает комнату под кабинет. Из коридора деревянная лестница наверх. Тут еще две комнаты и терраса. В одной комнате Аня, в другой я, а на террасе любят спать гости. Она вся под огромной мохнатой елью, поэтому ее называют «еловой».
      Участок у нас большой и хороший. Здесь много деревьев, елки и сосны. Повсюду выступают корни. Мы спотыкаемся, падаем и шлифуем их своими коленями. Когда-то перед домом была разбита клумба, теперь же цветов на ней нет и клумба называется «бывшей». Есть стол и беседка, порядочно покосившиеся. Мама пытается добиться от папы, чтоб он их поправил, но папа слишком занят своими делами.
      Я очень люблю нашу дачу. Интересно, что будет нынешним летом? Я все ожидаю необычного. В сентябре мне исполнится шестнадцать, я стану совсем взрослая. Пора бы чему-то приключиться, пора! Слишком тихо живу, все считают меня молчуньей, замкнутым человеком. И только ты, мой дневник, знаешь, как я люблю иногда поговорить.

      Май — замечательный месяц, кругом все зеленое, свежее! Весной так хорошо себя чувствую, меня не донимает уныние, которое посещает в зимние дни. Настроение всегда отличное, сердце полно ожидания. Весною я всех люблю, даже Лямина из 9-го «А», который строит мне рожи и говорит гадости.
      Все лето я на подъеме, но к осени начинается спад. Я становлюсь невозможной, дома двух слов не скажу за день. Слава Богу, до осени еще так далеко!
      Хорошо, что в этом году меня освободили от практики, да и сочинение удалось написать пораньше. Все эти весенние головные боли! Домашние обеспокоены, они считают, что за лето я должна хорошо отдохнуть и окрепнуть.
 
      16.30. Все разошлись кто куда, Аня побежала к подружкам. У меня же подружек нет, вот я и стала крутиться перед зеркалом. Стащила у папы сигарету, зажгла и пустила целую струю дыма. Ужас! Вот бы мама увидела. А ничего я смотрюсь с сигаретой. Как в модном журнале.
      Стала кланяться сама себе и говорить: «Здравствуйте, любезная Мария Андреевна, как поживаете?» Выходило весьма изящно.
      Так я себе понравилась, так развеселилась, что вышла на улицу и гордо прошлась мимо дач. Но хоть бы один человек попался! Хоть бы заметил кто! Только какой-то мальчишка промчался на велосипеде с сумасшедшим криком.
 
      22.00. К вечеру еще ходила на волейбольную площадку, центр «культурной жизни» поселка, и там простояла глупо, глядя, как отчаянно лупят по мячу игроки. Никто на меня даже не взглянул. Ладно, не привыкать. Хотя я знаю, что в классе кой-кому нравлюсь. Например, Атарову и Панкову.

      Хочу описать своих родственников. С сестрички начну. Она на два года моложе, характер совсем другой. Общительная, очень неровная. Легко обижается и быстро отходит. Мы дружим с Аней, хотя, конечно, она еще маленькая. Ей и в голову не приходят те мысли, которые посещают меня. Ане нравится Дима Костычев, сын искусствоведа Костычева. Их дача недалеко от нашей.
      Теперь дедушка. Весьма примечательный человек. Он историк, специалист по Средним векам. Дедушка преподает в университете, у него много трудов. С дедушкой всегда интересно, он может рассказывать без конца. В Москве к нам часто приходят его знакомые и тоже рассказывают. Дедушку любят студенты.
      Папа — человек своеобразный. Вообще он довольно замкнутый, но иногда загорается идеей и некоторое время ходит как в угаре, только об этом и говорит. Папа литературовед, изучает Пушкина. Несколько дней назад он вдруг разбудил маму ночью и стал объяснять, что открыл новое стихотворение Пушкина. Мама терпеливо слушала, а потом уснула. Папа дуется на нее до сих пор.
      Мама преподает английский на филфаке. У нее много забот по дому. Мы с Аней не очень-то помогаем, и маме приходится готовить на всех, следить за чистотой.
      Может быть, рассказать еще про тетю Тусю, сестру дедушки? Весьма необычная особа. Говорили, что у нее был когда-то бурный роман, но она не вышла замуж только потому, что не хотела расставаться с дедушкой. А дедушка взял да и сам женился, и тетя Туся на некоторое время куда-то пропала. Когда жена дедушки умерла, тетя Туся появилась снова и большую часть времени проводит у нас.
      Все на сегодня. Пока!

      Вчера улеглась и сказала себе: «Пятница, пятница, кто любит, тот приснится». Приснились сразу Атаров, Панков и почему-то Дима Костычев. С четверга на пятницу, как известно, снятся вещие сны. Посмотрим, что в этом сне окажется вещим.
      Сегодня дождливый день, а мы с Аней сидим дома. Я переводила своего «англичанина». У меня уже полтетрадки исписано, добралась до второй главы, а всего их двадцать две, много еще работы. Книга замечательная, вот только автор неизвестен, обложка и титульный лист потеряны.
      Переведу несколько строк и смотрю в окно. Небо серое, низкое. Моросит. Иногда сбоку заглянет ветка и тут же исчезнет. Ветер. Птицы так быстро проскальзывают мимо окон, что оно как бы вздрагивает.
      Сейчас три часа дня. То в дневник пишу, то в тетрадку для переводов. Внезапно решила спросить у «англичанина», скоро ли я влюблюсь. Загадала страницу и строчку, но вышло всего одно слово «never», ужасное слово «никогда». Я так расстроилась! Обедать зовут...
 
      20.30. Прояснилось небо, налилось перламутровым светом, и так красиво стало! Среди облаков обозначился какой-то кораблик, но никуда не поплыл, а застыл на месте. После дождя сад и дача стоят как глянцевые, нежная зелень и вечерний свет. Я открыла окно, сорвала мокрый лист, в нем отразилось закатное небо. Сердце сжимается от предчувствия. Неужто я буду счастлива? Конечно, мне и сейчас хорошо. Люблю свой дом, родителей, дедушку, не представляю себя без них. Но хочется и другого. Чего? Толком не знаю сама...

      Исправно пишу, каждый день! Пишу и словно разговариваю с кем-то, а это всего лишь бумага.
      Сегодня были в лесу, я поймала майского жука. С нами ходил Дима Костычев, и с Аней творилось бог знает что. Язвила, всех задевала. Дима очень неглупый. Он интересный собеседник.
      У моего «англичанина» есть глава, которая мне особенно нравится. Там девочка Джил, героиня книги, забредает в глухой сад. Посреди сада заброшенный дом. Джил проникает в дом, бродит по комнатам, воображает встречу с незнакомцем. Написано таинственно и красиво. Я отчего-то вспомнила Черную дачу. Мы с Аней только вокруг да около ходили, но внутрь попасть не пытались. Вдруг там так же интересно, как в доме Джил?
      Перед сном зашла Аня и внезапно назвала меня легкомысленной. Щеки ее пылали странным негодованием. Мне-то понятно, в чем дело. В лесу Дима Костычев все время ходил со мной рядом. Я посмеялась про себя, но и взгрустнула. Неужели Аня может ко мне ревновать?
      Спокойной ночи, дневник!

      Я так возбуждена, мне так неприятно! Сегодня произошел странный разговор с Костычевым. Я встретилась с ним случайно: пошла к пруду добыть камышей. И тут сидел Дима. Просто сидел на краю пруда, вид у него был печальный.
      Кажется, он не слишком обрадовался, увидев меня, скорее растерялся. Но мне хотелось с ним поговорить, а может, и пококетничать. Ведь там, в лесу, он явно оказывал мне предпочтение. Но Дима сразу сказал:
      — У нас с тобой не может быть ничего общего. Тогда растерялась я и спросила:
      — Что ты имеешь в виду?
      — У тебя слишком благополучная жизнь, — ответил Дима.
      Я потребовала объяснений, но он бормотал невразумительное о даче, дедушкиных книжках.
      — Но у вас тоже дача, — сказала я.
      — Совсем не такая.
      — Твой папа тоже написал книжку.
      — Он давно ничего не пишет, — мрачно сказал Дима.
      Я что-то слышала о неприятностях в семье Костычевых, но при мне об этом не очень-то говорили.
      — Жалко, что не пишет, — сказала я.
      — Надеюсь, ты не станешь об этом распространяться, — сказал Дима.
      Меня возмутил его тон. Вот уж не ожидала! А я-то, глупая, хотела кокетничать.
      — Зачем же ты тогда сказал? — спросила я. Он молчал, а потом внезапно ответил:
      — Ты мне нравишься.
      — И мое благополучие тебе мешает?
      — Я заранее знаю твой путь, — сказал Дима. — Ты окончишь десятый класс, поступишь в университет. Тебя будут хвалить и в конце концов пошлют в заграничную командировку.
      — Что же в этом плохого? — спросила я.
      — Все будет исходить не от тебя, а от деда, Петра Александровича Домбровского.
      Нет, как он смел такое сказать! Неужто я стою так мало, что без опеки не обойдусь? Пришла домой и стала вытаскивать тетрадки с переводами, конспектами разных книг. Их накопилось не так уж мало.
      Я так распалилась, что села за инструмент.
      — Не поздно? — спросила мама.
      — Мне хочется! — Я открыла ноктюрны Шопена.
      Играла и представляла, что Костычев прячется в саду под окном, слышит игру и завидует. Должно быть, это красиво, когда звуки ноктюрна льются из окна в темный сад.
      Но мама развеяла мои красивые мечтания. Она сказала, что я совсем разучилась играть. Я хлопнула крышкой и ушла к себе. В конце концов, можно ли хорошо играть на таком инструменте? Мы взяли его в прокате, даже крышка до конца не закрывается, левая педаль не работает.
 
      22.30. Сейчас в постели лежу и немножко меня лихорадит. Хочется пойти и пересказать кому-нибудь разговор с Костычевым. Пожаловаться, что ли. Но знаю, что никому не скажу. Так уж повелось издавна: о серьезном могу говорить только с собой. С Аней все больше о пустяках, с мамой о школе и об отметках, с дедушкой о прочитанных книгах, с папой почти ни о чем. Нет у меня верного друга. Только ты, мой дневник.
      Засыпая, вспомнила его грустный взгляд и слова: «Ты мне нравишься». Ага! В том-то и дело, Костычев! Ты просто хотел задеть меня за живое.
      А он симпатичный. Высокий лоб и красивые каштановые волосы.

      Мне грустно, и дождик идет. Писать не хочется.

      Вчера неважно себя чувствовала, а сегодня снова взяла ручку. Дима Костычев извинился!
      Они приходили с отцом. Дима все в пол смотрел, потом отец его с дедушкой ушли в кабинет, а мы остались в гостиной.
      Дима молчал, молчала и я. Но вид у него был виноватый. Наконец пробурчал:
      — Я был не прав. Извини.
      Я милостиво приняла извинения и не стала допытываться, что послужило причиной вчерашней выходки.
      Приятно провели вечер. Прибежала с улицы Аня, я попыталась усадить ее за инструмент, но она отказалась.
      Чаевничали. Дедушка и Костычев-старший были в хорошем настроении, оба шутили. Папа же к чаю совсем не вышел. «Заработался», — сказала мама.
      Все вместе пошли провожать дедушку на электричку, ему завтра в университет. Дни становятся длиннее, в девять часов светло. Даже сейчас, когда пишу, за окном вскрикивают пичуги и кажется, не совсем еще стемнело. Мне хочется выйти в сад.
 
      Да, так я и сделала. Тихонько, скрип-скрип, сошла по деревянной лестнице, открыла дверь и постояла на крыльце. Как тиха и свежа майская ночь! Месяц еще такой некрепкий, прозрачный, а к осени, знаю, он будет тяжелый, сияющий, драгоценный!
      Я шла тихонько меж темных деревьев и совсем не боялась, но внезапно что-то зацепило мой рукав. Это был можжевеловый куст, притаившийся у забора. Мой можжевеловый куст со своим тревожным лекарственным запахом. За этим кустом таится лазейка на Черную дачу. Я посмотрела туда, и темный силуэт дома показался мне очень таинственным. Я даже отодвинула планку в заборе, но не решилась пролезть. Да и зачем? Кто знает, что делается на этом участке ночью.
      Пишу все это вернувшись. Поздно уже, спать пора!

      Поехали с мамой в Москву за подарком Ане, скоро у нее день рождения. Я надела белые брюки, коричневый свитерок и вельветовую куртку. Но куртку пришлось в городе снять. Жарко!
      Зашли домой. Как я люблю наш переулок! Он весь зеленый, на нем целых три посольства. Где-то видела строчку: «Посольских переулков тишина». Люблю подходить к нашей двери и читать медную табличку «А. Домбровский». Это еще от дедушкиного отца осталось, он был врачом.
      В квартире тихо и пусто. Дедушка в университете, тетя Туся ушла к подружкам, у нее масса подружек, таких же чудных, как она. Я приняла душ, а когда в ванную ушла мама, взяла телефон и принялась обзванивать одноклассников.
      Тщетно! Только Панкова застала. Он отчего-то смутился и мямлил невразумительное. И этот человек мне снится с первого класса! Да, да, Виталий Панков, ничем не примечательный школьник, в прошлом сосед мой по парте.
      Пригласила его на дачу, он обещал приехать. Какая я храбрая по телефону! В школе разговариваю с мальчишками только тогда, когда подойдут сами. Вот исполнится мне шестнадцать, вернусь с дачи взрослая, поумневшая, тогда и займусь вами, дорогие одноклассники!
      Где-то Сережа Атаров пропадает? Хочу его видеть.
      По дороге к метро миновала дом Пушкина на Арбате. Его реставрируют, говорят, здесь будет музей. Пушкин! Я часто о нем думаю, представляю себя на балу в Дворянском собрании. Он подходит ко мне и приглашает на танец. Сердце замирает! Ах, если б время повернуло вспять и перенесло меня в ту пору!
 
      23.00. В постели на даче. Взяла томик Пушкина, открыла наугад. Стихотворение «Цветок»:
 
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя...
 

      Сегодня мы с Аней набрались храбрости и пошли в гости к Костычевым. Нас встретила Вера Петровна, Димина мама. Как мне показалось, глаза ее были заплаканы, тем не менее она приняла нас радушно и напоила чаем. Тут и Дима пришел с купания.
      Он очень обрадовался, хотя у себя дома выглядел неловко. Все время что-то задевал, свалил со стола чашку. Мы пошли в сад на качели. Здесь Дима так раскачал Аню, что ей стало нехорошо. Дима испугался, принес воды, но Аня, поджав губы, отвергла его помощь.
      Ходили на волейбольную площадку, и тут Дима внезапно вступил в игру. Оказывается, он неплохо играет! Высоко прыгает, сильно бьет и падает за мячом.
      Аня опять посматривала на меня строго, с тем нехорошим выражением лица, которое иногда у нее бывает. Опущенная голова и тяжелый взгляд исподлобья. Вероятно, и сегодня она чувствовала недостаток внимания с Диминой стороны. Но что тут поделаешь?
      А я что-то часто стала вспоминать перед сном этого Костычева.

      Здравствуй, лето! День такой замечательный! Небо синее до прохлады, хотя в нем жаркое солнце. Ходили купаться, а потом дошли до соснового бора в одних купальниках. Вода была на удивление тепла, как в разгар лета. Над нами прыгали белки. Мне удалось проследить за одной, и, несмотря на то, что она переметывалась с сосны на сосну, ее полет смотрелся гладким скольжением по невидимой струне.
      Аня сегодня на меня не дуется, мы щебетали о каких-то пустяках. Мама была в хорошем настроении, папа даже шутил. Словом, лето! Все хорошо!
      А вечером испытала момент настоящего счастья. Солнце легло за сосны, но еще проходило сквозь них и полого стелилось по комнате. Люблю этот вечерний свет! В нем есть что-то нарядное, свечное. Я сидела за переводом своего «англичанина», окно было открыто в сад. В него струилась волна запахов свежей зелени, хвои, цветов. Перевод у меня хорошо получался. На удивление, это было место, когда Джил гуляет по вечернему саду: «Солнце наполнило пространство меж деревьями золотым маревом». Марево было и в нашем саду, в моей комнате. Оранжевым светом горела штора. На портрет Пушкина легло теплое свечение, и Пушкин посмотрел на меня так ласково. Мама внизу о чем-то разговаривала с папой, а ведь они говорят так редко. И тут еще раздались звуки фортепиано. Аня играла баркаролу. Так хорошо играла! Что еще нужно для счастья? Сердце мое наполнилось блаженством. Я подошла к окну, вдохнула весь этот вечерний воздух, настоянный солнцем, и прошептала: «Хоть бы вовеки так было! Хоть бы вовеки так было!..»

      Я решила сделать все, чтобы Дима Костычев заинтересовался Аней. В конце концов, сестричка моя этого достойна. Она умна и хороша собой. Умнее меня во всяком случае.
      Я вышла на улицу с желанием встретить Диму, а он тут как тут, прохаживается вдоль забора. Мы поздоровались. Мне не пришлось задавать пустых вопросов, чтоб завязать беседу, он сам предложил сходить за камышами.
      — У Ани скоро день рождения, — сообщила я. — Ты приглашен.
      — Вот как? — сказал он. — Я думал, меня пригласит сама Аня.
      Я заверила, что так и будет. Стала нахваливать Аню. Она умна, хорошо знает искусство, историю...
      — А ты разве не знаешь искусство? — внезапно прервал он.
      Я смешалась.
      Мы пришли к заводи и стали ломать камыши. Жалко, с собой не было ножика. Дима порезал палец. Я хотела перевязать, но он опустил палец над кувшинкой, и несколько капель крови скользнуло в белую чашечку. Дима сорвал кувшинку и протянул мне.
      — Возьми на память.
      Ничего себе подарок!
      — Ты мог бы стать донором, — сказала я.
      — Если тебе потребуется переливание, вся моя кровь в твоем распоряжении, — ответил он.
      Так я и несла кувшинку до дома, а там поставила в стакан. Капли крови свернулись и побурели, но по-прежнему приковывали мой взор.
      Я нашла Аню и вручила ей камыши.
      — Это тебе от Костычева. Я пригласила его на день рождения.
      Аня обмерла.
      — А может, я не собиралась его приглашать!
      Она просто упрямилась. Мне ничего не стоило убедить ее, что Костычева пригласить все-таки надо. В конце концов она согласилась и ушла, счастливая, в свою комнату.
      Читала перед сном «Великого Гетсби». Такой чудный роман! Тушу свет, спокойной ночи...
      ...Опять зажгла лампу, не могу уснуть. Только закрою глаза, как перед ними вспыхивают белые лепестки кувшинки и нестерпимо красные капли. Аж больно! Что за наваждение...

      Утро. Еще не умывалась, а спешу поделиться с тобой, мой дневник. Ночью спала ужасно. Всё эти красные капли на белом фоне. А потом мне приснилось, что вновь зажгла лампу и стала ходить по комнате. Казалось, что Костычев там, в саду, рука его кровоточит и он зовет. Стащила салфетку с тумбочки и тихо, не одеваясь, спустилась в сад. Крадусь, и мне стыдно, что не одета. Но, впрочем, в саду темно, а надо спешить, кровь льется по Диминой руке.
      Бегу по саду, вернее, хочу бежать. Ноги как ватные, ищу Диму, а его нет. Вон, кажется, силуэт мелькнул на той стороне за забором. Дима на Черной даче! Как страшно. Я продираюсь сквозь забор, рвется рубашка. Бегу к темному дому. Птицы кричат тоскливо. Открыта дверь, на пороге лунный прострел, а дальше жуткая темнота. Боюсь войти, только зову: «Дима, Дима» — и слышу, как из глубины дома начинают приближаться тяжелые, вовсе не Димины шаги. Сердце сжалось от ужаса. Я проснулась в поту.
      Какой странный сон! Я совершенно выбита из колеи. Теперь не смогу смотреть на Костычева просто. Ему хорошо, он не знает, что снился мне с окровавленной рукой, не знает, что я бежала в сад и звала его: «Дима, Дима!» Хоть сны не имеют отношения к жизни, мой сон как бы вместился в Диму и изменил его облик. Целое утро об этом думаю. Что делать? Ладно, пойду пить кофе.
 
      15.30. Аня ушла в лес с мамой, а я осталась дома, сославшись на недомогание. Читала опять Фицджеральда. До чего жалко Гетсби! Этот человек стал жертвой великой любви. Но хорошо хоть погиб в тот момент, когда не знал, что его предали. Романтическая книга.
      Пошла на участок и бродила меж сосен. Вот мой можжевеловый куст. Папа сказал, что можжевельник находится под охраной государства. И правда, в нашем лесу я его не встречала.
      За можжевеловым кустом скамейка и лаз на Черную дачу. Я ведь недаром осталась дома. Тянет к этому месту. Сижу и пишу на скамейке. Сейчас положу тетрадь, а сама наведаюсь на ту сторону. Присмотри за порядком, дневник.
 
      16.00. Я уже дома! Примчалась как угорелая, сердце так и стучит. Вот что случилось. Я положила дневник, отодвинула планку в заборе и очутилась «на той стороне». Тихонько пошла, раздвигая малинник. Вот Черная дача. Чем-то внезапно пахнуло от дома, по спине пробежал озноб. Вспомнился сон и то ощущение.
      Я подходила ближе и ближе. Все почему-то казалось странным. Стало боязно, беспокойно. Тем не менее обошла дом, приблизилась к крыльцу и замерла на месте! Дверь, всегда заколоченная, была открыта! И в ней стояла та же чернота, как во сне.
      Я повернулась и, не помня себя, помчалась назад. Порвала платье. Опять как во сне. Сейчас сижу в комнате, нашла в кладовке старый бинокль и пытаюсь разглядеть сквозь листву Черную дачу. Но тщетно, только конек крыши виден.
      Неужто туда забрались грабители? Хотела сказать папе, но сразу представила его ответ: «Какое тебе дело до этой дачи?»
      Все бы ничего, и любое можно представить. Но ведь эта открытая дверь мне приснилась!
 
      18.45. Как только случается в моей жизни хоть малость значительное, сразу понимаю, что я и вправду замкнутый человек. Ни с кем не могу говорить о том, что меня волнует. Только с тобой, мой дневник, а значит, с собой. Я, разумеется, эгоистка. Думаю, что никто меня не поймет. Мне словно жалко делиться тем, что внутри. И сон, который видела сегодняшней ночью, и визит на Черную дачу — все это уже затворилось во мне, даже сестра не узнает. Это нехорошо, это мучит меня. Почему я так нескладно устроена?
      Ужасно хочу видеть Костычева. Пойду на улицу.
 
      22.00. Видела. Ничего особенного. Заметила издали, задрожали коленки. А подошел, ничего, обыкновенный Костычев. Слишком обыкновенный. Пошли с Аней смотреть волейбол. Дима снова играл. Ничего общего с тем Костычевым из сна. Я разочарована. Думаю про Черную дачу. Кто все же открыл там дверь?
      Нет, удивительный это был сон. Вообще-то сны составляют немаловажную часть моей жизни. Бывают сны, как дорогие воспоминания. Я часто к ним возвращаюсь. Брожу теми же дорогами, всматриваюсь в те же пейзажи. Заново переживаю необыкновенное чувство, какое рождают эти сны после пробуждения.
      Во сне я часто летаю и часто попадаю в людное место неодетой. Первый сон счастливый, второй мучительно неловкий. Что они значат? Даже у папы не могу спросить. Мои сны никого не касаются. Костычев никогда не узнает, что снился мне с окровавленной рукой.
      Между прочим, по паспорту он Владимир, но зовут его с детства Димой.

      Приехал дедушка и позвал меня гулять. Он был в хорошем настроении и хорошо выглядел. Светлый костюм ему очень к лицу. Мы прошли через весь сосновый бор до полей, которые внезапно открываются взору. Они уже зелены, а за ними опять начинается лес. Если бы не гул машин за спиной, можно было представить, что мы совсем далеко от Москвы.
      Дедушка рассказывал о Голландии. Он сейчас занят Нидерландской революцией. Его беспокоит, что я мало занимаюсь историей.
      — Как же ты будешь поступать?
      Тут я осмелилась и возразила:
      — А разве обязательно поступать на истфак?
      — У тебя появились другие интересы? — спросил он недоуменно.
      Я, конечно, сразу в кусты. Других интересов нет.
      — Впрочем, до окончания школы еще целый год. Возможно, ты предпочтешь другой институт, — милостиво сказал дедушка.
      Как же! Дадут мне предпочесть. В конце концов, Костычев прав и другого пути у меня нет. Я всегда делаю то, что мне говорят. Мама, дедушка, папа. И представить не смею, что можно поступить иначе. Я страшно несамостоятельная. Однажды у меня мелькнуло желание записаться в кружок бальных танцев, но домашние посмеялись.
      — Время балов отошло, — сказала тетя Туся.
      Так-то оно так. Но как рассказать, что не раз представляла себя на балу в старой Москве, а тут входит Пушкин? Просто смешно. Папа недавно подарил кассетный магнитофон, Атаров сделал записи. Часами в доме гремит тяжелый рок. Какое это имеет отношение к балам прошлого века? В моей голове просто каша. Так что домашние были правы, посмеявшись над моим желанием ходить в кружок бальных танцев.
      Все во мне противоречиво. Во время прогулки с дедушкой хотела сказать, чтобы мне не помогали при поступлении, на самом же деле согласилась с осени ходить в исторический кружок при университете, знакомиться с преподавателями, то есть уже приобщаться! До чего же покорное создание. Еще про отца Димы собиралась спросить, да так и не осмелилась. Но дедушка сам предложил:
      — Заглянем на минутку к Костычевым.
      Конечно, я обрадовалась, но, увы, Диму мы там не застали. Костычев-старший сидел в саду за столом и печатал на машинке. Дедушка взял страницу и прочитал. Они принялись говорить и спорить, причем Костычев волновался, а дедушка был спокоен.
      — Я говорил о вас на кафедре, — сказал дедушка.
      Костычев как-то неловко кивнул. Мы выпили чаю и ушли домой. Я поняла, что дедушка хочет помочь Диминому отцу, устроить его на работу. Смотрела на дедушку с обожанием. Он так добр и всем помогает. Я очень его люблю.
 
      23.00. Завтра у Ани день рождения. Она уже спит. Я подошла тихонько к ее комнате и положила у двери свой подарок — соломенного трубочиста, купленного в польском магазине. Пусть он принесет ей счастье. Настоящего трубочиста я видела в жизни только раз, когда прошлым летом мы были в Дзинтари. Он проехал на велосипеде с мотком проволоки через плечо. В Прибалтике еще сохранились камины, но тот трубочист не принес мне счастья. На другой день я простудилась и не могла купаться. Вот вспомнила Дзинтари и сразу увидела, как стою по колено в вечернем море, а долго еще нужно идти, чтобы скрыться хотя бы по пояс, и розовое солнце опускается в дальнюю воду. Я часто вижу себя со стороны, словно бы из другого времени. Тогда настоящее, делаясь прошлым, представляется безмятежно счастливым. Становится грустно.

      День рождения Ани прошел.
      Все по порядку. Утром она получила подарки от всех домашних. Мой трубочист пользовался успехом, Аня водрузила его на полочку у своей кровати.
      Завтрак носил вполне торжественный характер, был торт и даже яблочный сидр. Но это, конечно, не главное. Аня ждала вечера. Из Москвы обещали приехать одноклассники, а из местных ждали Костычева и двух подружек.
      Аня нервничала. Вдруг электричку отменят, вдруг заболеет кто-нибудь, и компания развалится. То и дело бегали на улицу смотреть, не идут ли. И вот наконец нарядной толпой они появились за дальними соснами. Приехали целых семь человек! Пять девочек и два мальчика. Таким образом, за столом собралось довольно много народу. Я, разумеется, чувствовала себя старшей, Анины одноклассники немного робели, тем более что некоторое время с нами был дедушка. Он принес вермут и рассказал несколько забавных историй. Когда мы остались одни, довольно долго царило чинное спокойствие, но потом завели магнитофон, и все стало на свои места. Анины одноклассницы оказались вовсе не робкими! Одна, по имени Лена, поразила меня изящной вольностью в танце. Просто завидно. Мне так никогда не научиться.
      Вышли в сад и музыку вынесли. Танцевали «на корнях» под соснами. Костычев держался очень стесненно. Ни разу не пригласил ни меня, ни Аню. Вообще кавалеров было негусто, поэтому танцевали в кружок. За мной стал ухаживать некто с поэтической фамилией Синекрылов, высокий развязный мальчишка. Возможно, его разогрел вермут, он даже спросил:
      — Как вас зовут? Я забыл.
      Ха! Он, кажется, еще пытался меня обнимать. Ничего себе юноша! Мне стало грустно, и я пошла бродить среди сосен.
      Вечер был душистый и яркий. Каждый куст, каждый стебель, каждый лепесток источал запахи. Небо наливалось закатным золотом, и сосны горели как свечи. Сердце мое рвалось куда-то, я бродила и бродила по саду, что-то себе воображала. Послышались звуки гитары и голос:
 
Спрятался месяц за тучку,
он больше не хочет гулять,
дайте мне правую ручку
к пылкому сердцу прижать.
 
      Пел Синекрылов, и, надо признать, пел довольно приятно. Тем более такой неожиданный репертуар. А мне стало совсем печально. И тут я решила наведаться на Черную дачу. Неожиданный порыв! Просто тянуло, и все. Перебралась на ту сторону, тихонько пошла к даче. Ничего не случилось! Дверь я нашла закрытой, но когда толкнула ее слегка, она отворилась.
      Откуда смелость взялась! Я ничего не боялась, а голос Синекрылова доносился так явственно:
 
Что нам до шумного света,
что нам друзья и враги:
Было бы сердце согрето
жаром взаимной любви!
 
      Что-то вроде старинного романса. Под эту печальную, но и бравую музыку я вошла на Черную дачу. Совершенно не думала о том, что кого-то встречу. А если и встречу? Найду что сказать. В конце концов, мы соседи. Может, я беспокоюсь, отчего дверь тут открыта. Или, например: «Не мешает вам громкая музыка?» Но в том-то и дело, что знала: никого не встречу. Просто была уверена.
      Так и случилось. Отворила тихонько дверь, вошла на террасу. Запущенная терраса, стекла повыбиты, там и здесь стоят соломенные кресла, на столе вразброс пожухлые прошлогодние листья.
      Из террасы попала в большую комнату. Тут царил золотистый сумрак, только лучики света просверливались через вырезы в ставнях. Я села в огромное кресло, тотчас от него взошли клубы пыли и завертелись, как ошпаренные, на солнечных прутьях.
      Так я сидела, и меня охватило странное чувство. Словно в иное время попала, в другой совсем мир. На столе стопками возвышались книги. Сколько они лежат и почему их не унесли любители зимних визитов? Я открыла одну и легко прочитала, потому что глаза уже привыкли: «Пушкин». Так здесь есть любимый мой Пушкин! Вот хорошо. А в полутемном углу обозначился рояль. Он, конечно, стоит тут зимой и летом, хозяева неразумны. Впрочем, кто знает, что произошло. Быть может, с ними случилось несчастье. Я подошла и открыла крышку. «Блютнер». Потрогала клавишу — сиплый, беспомощный звук. Бедный рояль!
      Неожиданный визит на Черную дачу поправил мое настроение. Вернулась к себе оживленной, а публика веселилась вовсю. Танцевали, громко говорили, пили чай с вареньем и пирогами. Синекрылов не переставал на меня таращиться. Дима по-прежнему держался в стороне, я даже пыталась его развлечь:
      — Тебе скучно?
      — Нет, — ответил он коротко.
      Я не нашлась что сказать. Вертелось на языке что-то про Черную дачу, но ведь это моя тайна. Никто ничего не узнает!
      Проводили ребят на электричку, проводили подружек и Костычева, Аня же внезапно разревелась. Я испугалась, стала ее успокаивать, а она повторяла сквозь слезы:
      — Мне все надоело, все!
      Как много сегодня писала! Устала ужасно, и хочется спать. Спокойной ночи, деревья и травки, спокойной ночи, можжевеловый куст. Спокойной ночи, Черная дача и старый «Блютнер». Все, кого я знаю, все, кого буду знать, и даже те, с кем не встречусь, спокойной вам ночи!

      Сегодня невольно слушала неприятный разговор между мамой и папой. Они не заметили, что я осталась дома, и говорили довольно громко.
      — Как тяжело мне это молчание, — сказала мама.
      — Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои, — ответствовал папа.
      — Вот и Маша будет такая, слова из нее не вытянешь.
      — Она, вероятно, уже понимает, что в нашем доме лучше молчать.
      — Что это значит? — спросила мама.
      — Тут есть кому поговорить, — ответил папа. — Не нам чета.
      — Андрей, я прошу!
      — Не любишь молчания, а когда начинаю говорить, просишь умолкнуть.
      — У тебя одна только тема.
      — Почему, есть тема для диссертации.
      — Андрей, я устала. Прошу, хоть с ним не молчи, не огрызайся. Он так переживает, хоть никогда не покажет виду.
      — Неужто переживает?
      — Ты посмеялся над тетей Тусей, а у него заболело сердце.
      Как неприятно вдруг обнаружить в семье разлад!
      Они говорили о дедушке и тете Тусе. Конечно, папа имел в виду ее чудачества. Тетя Туся страшно боится, что умрет от сердца, поэтому нам часто приходится вызывать «неотложку». Стоит приехать врачам, поговорить с ней немного, как боли проходят. Папа уверен, что тетя Туся всех нас переживет. Конечно, она замучила домашних стонами, сентенциями и фразами вроде: «Я боюсь только за него, с кем он останется!»
      Недолго они толковали. Даже в ссоре папа немногословен. Я боялась, что меня обнаружат, ведь раздоры в нашей семье тщательно скрываются, я только недавно узнала, что они бывают.
      Настроение плохое, тревожное. Костычев не идет из головы. Все благие намерения свести его с Аней прахом пошли. Напротив, самой хочется быть с ним рядом. Ужасный я человек!

      Итак, у меня своя тайна. Хожу на Черную дачу. Сегодня снова была, провела там целый час. Сидела в плетеном кресле на террасе, читала Пушкина. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей...» Почему-то щемит сердце от этих строк. Сейчас ведь только июнь, и лето в разгаре, а воображение влечет меня к осени. «Дни поздней осени бранят обыкновенно...» Дни поздней осени, дни поздней осени... Что-то есть тут ужасно печальное, хотя стихотворение вовсе не грустное, напротив, полное жизненных сил. Отчего так?
      Между прочим, Черная дача похожа на дачу Костычевых. Ничего удивительного, в поселке много типовых домов. Только Черная дача и вправду черная, а У Костычевых дом веселый, желтенький, с темными рамами.
      Здесь так хорошо, со всех сторон подступает зелень. Даже на крышу ложатся ветки елок. Большая птица грузно опустилась на сук против разбитого стекла и долго меня рассматривала. Быть может, ей показалось странным, что кто-то появился на пустой до того террасе.
      Покой, тишина. Я обследовала весь дом. В нем четыре комнаты, кухня, кладовка. В каждой комнате нашлось что-то интересное, например кипа старых журналов, которые я собираюсь рассмотреть.
      Сидела на Черной даче и все мечтала. Сейчас вот откроется дверь и войдет... Но кто? Мне по душе художники и музыканты. К сожалению, никого из знакомых не могу представить человеком, о котором мечтаю. Ну кто такой Виталик Панков с широкими плечами и спокойным взглядом? Хороший парень, и все. Я как-то заговорила с ним про живопись, так он даже о Леонардо имеет смутное представление и считает, что «Джоконду» написал Рафаэль.
      Атаров, конечно, побольше знает, но как-то взялся читать мне свои стихи, и это было ужасно! Читал с пафосом, а там были строки: «Я твой портрет ношу в себе уж много лет». Ха!
      Ну а Костычев? Он, разумеется, образован. Еще бы, отец искусствовед. Но сейчас уже видно, что путного из него ничего не выйдет. Человек перешел в десятый класс, а что он умеет? Ну прыгает за мячом, немного знает английский. Да в том же девятнадцатом веке любой дворянский сынок на трех языках говорил! Лермонтов в четырнадцать лет такие стихи писал, от которых мороз по коже идет. А Моцарт в шестнадцать создал одну из лучших своих симфоний.
      Нет, мне такого нужно, чтоб я поверила. И тогда он совершит небывалое, картину напишет или музыку сочинит. Быть может, создаст прекрасную книгу. Я могла бы жить для него. Вот Пушкин. Читает стихи жене, а она зевает и засыпает. Да еще смеет сказать: «Надоели мне твои вирши». Ужасно!
      Ну ладно. Что-то я расходилась сегодня и расписалась. А время позднее. Тушу лампу. Спокойной ночи.

      Мне грустно, уныло. На улице дождик идет. Перечитала вчерашнюю запись и ужаснулась. Откуда во мне все это? Наверное, воспитание виновато, благополучная жизнь. Недаром некоторые в школе считают меня высокомерной. Но я совсем не высокомерная, просто не умею разговаривать о пустяках, а если пытаюсь, это выглядит вымученным. Наверное, слишком большие у меня запросы. А что сама собой представляю? Избалованная девочка из хорошей семьи, в сущности, легкомысленная. Взрослую из себя строю, а между прочим, вчера в куклы играла. Есть у меня тут старые куклы, никак выбросить не могу.
 
      22.30. Уже в постели. Дождик кончился с неба, но продолжается с деревьев, я это хорошо слышу. Кап-кап. А потом налетает ветер, и целый день рой капель дробится о крышу. Могу ли быть до конца откровенной? Наверное, нет. Вот и тебе, мой дневник, не все говорю, нет, не все. И даже не потому, что кто-то может прочесть. Просто боюсь этих слов на бумаге. Стыдно. А сколько такого сокрытого у других людей, особенно взрослых? Целые тома невысказанного, запрятанного навек.
      Сейчас потушу лампу, и все погрузится во тьму. Потом появится контур окна, предметы. Закрою глаза и стану мечтать...

      Долго вчера не могла заснуть, куда только не уносит воображение! Рисовала картины будущей жизни, иногда довольно нескромные. Да нет, не о школе, не об отметках думала. О любви! Даже университет привлекает в том смысле, что это иной мир. Там много интересных людей и среди них бродит он, единственный. Нет, я ужасно пустая...

      Теплый денек. Мы с Аней сидели на лавочке перед забором, разглядывали прохожих. Беда! Прохожих так мало. Прошла женщина с авоськой, мальчишка промчался на велосипеде, и местный житель Пал Иваныч проследовал нетрезвой походкой к своей калитке с надписью «Злая собака».
      Внезапно показался гражданин в белом летнем костюме, в очках и шляпе. Он сразу мне не понравился. С бледной, словно приклеенной улыбкой. Он нас спросил:
      — Какая тут дача продается?
      Мы с Аней ответили, что не знаем.
      — А Сосновая, 38?
      Но Сосновая, 38 — это адрес Костычевых! Аня ответила с надменным видом:
      — Сомневаюсь, что продается.
      С лица этого гражданина все не сходила улыбочка. Очень противный. Он двинулся к даче Костычевых, мы с Аней побежали вслед. Гражданин исчез за калиткой, а мы наблюдали издалека.
      Через некоторое время он вышел, мы уже сидели на своей лавке. Путь гражданина лежал мимо нас. Он не дошел шагов десять и уставился на Черную дачу.
      — А эта дача не продается?
      — Давно уж купили, — ядовито ответила Аня.
      Гражданин хмыкнул и произнес загадочную фразу:
      — Купили-то давно. Только она сбежала. По-моему, та самая дача.
      Не могу забыть этого типа в очках. Проходя, он так посмотрел на меня зловеще, что я просто съежилась. Таким вот и достаются дачи.
      Вечером встретила Диму. Он был невеселый. Молча ходил по лесу.
      Какой все же у него лоб красивый, да и глаза. А волосы просто замечательные. Вдруг захотелось потрогать, ужасно так захотелось провести ладонью по этому лбу. Как странно. Не хватает еще влюбиться в Костычева.
      Пришла домой и узнала, что завтра идем в консерваторию на Шостаковича. Вот здорово! Быстрее ложусь спать.

      Исполнялась новая симфония. Сам Шостакович был. Выходил на сцену и кланялся, неловкий и трогательный. Музыка произвела на меня впечатление. Такая сильная вещь!
      В фойе встретила, кого бы вы думали, Сережку Атарова! Сразу вспомнила, что он мне приснился, поэтому разговаривала легко, строила глазки. Атмосфера в консерватории располагает к общению, кругом нарядная публика, легкий гул речи.
      Меня поразил один человек. Среди вечерних костюмов его затасканный пиджак и мешковатые брюки выглядели довольно странно. Ну если б еще джинсы, а то просто брюки. Но лицо меня привлекло. Он как-то удивленно на всех смотрел. Будто случайно сюда попал и не может понять, где находится. Он и на меня взглянул с удивлением. Самое странное, что человек показался знакомым. Где я могла его видеть?
      Ночевать, конечно, решили в Москве. До своего переулка пешком дошли. Вечер такой теплый, совсем светлый! Поговорили с Атаровым на школьные темы. Сережка завидовал мне, что освободилась от практики, а практика у них на радиозаводе. Оказывается, Нина Петровна уезжает с мужем за границу. Интересно, кто будет вести у нас литературу? Нина Петровна мне нравилась, такая молодая, умная, все понимает. Атаров согласился с моим мнением.
      Вообще Сережка вполне симпатичный парень. Волосы черные с теплым блеском, глаза по-восточному острые. Музыку он хорошо знает, его отец играет в оркестре на скрипке. По-моему, с Атаровым можно дружить, он, правда, острит без удержу и не всегда удачно. Пригласила его на дачу. Он поклялся, что скоро приедет.
 
      Сейчас вот лежу в постели и вспоминаю консерваторский вечер. Сколько там было интересных людей! А я ни с кем не знакома. Мне не хватает общения. Ужасно люблю ходить в гости, а никуда не хожу. К себе приглашаю, мало приходят. Отчего это? Подружек у меня нет, да и друзей тоже. Все больше товарищи, однокашники. Я как бы со всеми, но и ни с кем. Эх, нашелся бы человек, которому без страха могла показать дневник! Он бы узнал, что я вовсе не замкнутая, что к дружбе стремлюсь, только не получается. О чем, например, говорили сегодня с Атаровым? О пустяках. На пустяках не сблизишься.

      Аня совсем затосковала. Лежит на «еловой» террасе, читает книжку, на вопросы почти не отвечает. Страдает по Костычеву. Что же мне делать с сестричкой?
      На обед был вкусный пирог с луком. Тетя Туся приехала из Москвы с новой приятельницей. Они все на нее похожи, все бывшие педагоги и все говорят: «Это педагогично, а это непедагогично». Смешно.
      Наелась и отправилась в свою «резиденцию» на Черную дачу. Сегодня решила прибраться, навести уют. Дома не слишком этим занимаюсь, хотя бы потому, что заставляют. А тут сама себе хозяйка. Открыла ставни и окна, сразу стало свежее. Намочила тряпку в колодце и вытерла пыль. Благо здесь пыли не слишком много, да и откуда ей взяться, кругом зелень.
      Вокруг дачи растут кусты дельфиниума, но цветов еще нет. Наломала веток, поставила в вазу. Ваза, между прочим, хрустальная. Удивляюсь, как ее не стащили.
      Книги вокруг разложила, стало довольно красиво. Села в кресло, нога на ногу, и принялась мечтать. Неисправимая! Вот дверь открывается, входит некто. Он удивлен, застав меня здесь. Но он воспитан и потому снимает шляпу. Какая шляпа в начале лета? Ха! Так вот, он снимает шляпу: «Добрый день, сударыня. Я вам не помешал?» — «Нисколько». — «Я, видите ли, хозяин дачи». — «Ах, так? Прекрасно. Что же она в таком запустении?» — «О, если бы я знал, что вы меня посетите...» И так далее.
      Поговорила с господином Блютнером. Не слишком он многословен, но очень воспитан. Вообразить, сколько рук касалось его клавиш! Между прочим, под крышкой рояля я обнаружила слайды в темном пакете. Извлекла и стала разглядывать. Им, вероятно, немало лет, но краски еще сохранились. Будь под рукой сильная лампа, я бы все рассмотрела, а так мало света. На многих слайдах молодая пара, то в парке, то на фоне какого-то замка. Сидят на вкопанном в землю пушечном стволе. Интересно, где это? Что стало с теми людьми? Как сложилась их жизнь?
 
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или они уже увяли,
Как сей неведомый цветок?
 
      Ночью бегали в местную больницу за врачом. Тете Тусе было нехорошо.

      Читала дневник за прошлый год. «Антон не звонил... Антон не приехал... Набралась храбрости, сама позвонила Антону... Что-то по Антону скучаю... Куда же Антон подевался?» Это все об Альховском. Просто ужас! Сейчас о нем едва вспоминаю, а зимой была нешуточно влюблена. Ну что такое? Еще есть пассажи о Саше Кузовлеве и Сереже Прокофьеве. Тоже мне нравились, тоже слегка страдала или воображала страдание.
      Так. Пойдем дальше. «Дедушка подарил розовую итальянскую блузку. С малиновым шарфиком на шее и черной сумкой через плечо получилось очень красиво... Задумала платье из белого репса с карманами и погончиками. Есть чешские джинсовые пуговицы «клаб»... Сегодня купили с мамой на Новом Арбате английские туфли. Отлично! В школу на вечер пойду...» И так далее и тому подобное.
      Я тряпичница, это совершенно ясно. Плюс бесконечные размышления о мальчишках. Что получается? А ничего хорошего. Я недостойна того, о чем мечтаю. Много ли в моем дневнике записей о прочитанных книгах, интересных мыслей? Я ужасное, никчемное, бесхарактерное создание! Слишком много благ на меня свалилось с неба. Я равнодушно их принимаю, хотя однажды могу лишиться всего. Читаю мало, музыку забросила, а играть могла не хуже других. Лень-матушка вперед меня родилась.
      Смотрю в зеркало. Безвольный подбородок, лицо унылое. Кому я понравлюсь? Один господин «Блютнер», пожалуй, ко мне благоволит. Очень воспитанный. Все молчит да молчит, а я глупости болтаю. Ох, Господи! Что-то совсем расстроилась. Скорее спать.

      Дима все-таки прелесть! Оказывается, он пишет стихи, и уж куда до него Атарову.
      Получилось так. Я пошла в булочную за хлебом. Магазинчик этот почему-то называется «картонный», он и вправду похож на картонную коробку. В «картонном» стояла очередь, хлеба не привезли, и все ругались. Здесь это частое явление. То привезут один черный, то белый, а иной раз целый день на полках лежат доисторические булыжники, не угрызешь.
      А тут уже Дима стоял и пустил меня в очередь. Мы поболтали. Впрочем, это сказано сильно. Просто обменялись несколькими фразами. Хлеб привезли. Я предложила Диме вернуться дальней дорогой, через станцию. Он согласился.
      В руках у него был томик стихов, о стихах и говорили.
      — А сам стихи сочиняешь? — спросила я.
      Он замялся, и я поняла — сочиняет.
      — Почитай что-нибудь.
      Но он ответил:
      — Нет, я стихов не читаю.
      — Ну, пожалуйста.
      Стала его упрашивать. Я видела: ему хочется прочитать, но он стесняется.
      — Ну хотя бы один.
      — Да они плохие, — сказал Дима.
      — Пускай плохие. Я ничего не скажу. Ни слова.
      — Ладно, — сказал он.
      Открыл было рот, но с грохотом налетела электричка. А когда умчалась, зашагал с сумрачным видом. Опять начала упрашивать, и он наконец решился:
      — Только ты на меня не смотри.
      Я прислонилась щекой к сосне, а он отвернулся и принялся бормотать.
      — Дима, я ничего не слышу.
      — Не слышишь? — спросил он испуганно.
      — Немножко погромче.
      Его лицо стало красным от волнения, он покашлял:
      — Тогда я сначала.
      И он прочитал стихотворение про осень. Хорошее стихотворение! Такое искреннее. Интересные пироги! Может, Дима станет поэтом? А я-то писала, что путного из него не выйдет. Век живи, век учись!
      Меня это как-то взбудоражило. Пошла на Черную дачу и все рассказала господину Блютнеру.
      — Может, Костычев станет известным поэтом!
      — Ммм... — пробормотал господин Блютнер.
      — Я, конечно, предпочла бы музыканта. К музыкантам у меня слабость. Поэты ненадежные люди.
      — М-да, — согласился мой собеседник.
      — И вообще, господин Блютнер, у меня есть замечательный план. Я хочу подлечить ваше здоровье. Приглашу настройщика, он вами займется. Представляете, мы вместе будем играть сонаты Моцарта!
      Я всерьез загорелась этой идеей. Что, если в самом деле вызвать настройщика? Но как это сделать тайно? Увы, почти невозможно. Тем не менее я придумала множество вариантов, пока одна трезвая мысль не остановила поток воображения. Как я смогу играть на Черной даче? Ведь звуки тотчас достигнут соседей. Обыватель разинет рот. Кто там играет в заброшенном доме?
      Нет, дорогая Маша, сиди уж тихонько, пока не выдворили.
 
      22.15. Диму все вспоминаю. Стихи-то хорошие. Неужто я его недооцениваю? Если влюблюсь, что делать с Аней? Моя сестра человек серьезный.

      Сегодня тетя Туся провела со мной «педагогическую» беседу. Сказала, что я совсем не занимаюсь. До поступления в университет не так уж много, а нужно быть хорошо готовой. Дедушка нервничает, ему хочется, чтобы я сдала отлично.
      — Не забывай, что ты внучка профессора Домбровского! — внушала мне тетя Туся.
      Испортила все настроение. До обеда сидела в своей комнате, делала вид, что читаю. На самом деле просто смотрела в окно.
 
      После обеда. Сегодня прекрасный денек. Купались и загорали. У меня смугловатая кожа, к сентябрю надеюсь превратиться в негритенка. То-то позавидуют в школе!
      На пляже появилась компания, «семеро с ложкой». Каждый подвесил на шею чайную ложку и доволен. Веселые ребята, магнитофон гремит целый день. Вот бы втереться! Там, кажется, есть один симпатичный юноша, года на два постарше.
      С Димой, между прочим, не очень повеселишься. Он слишком серьезный. У меня же бывают минуты, когда хочется бегать, дурачиться, танцевать, ни о чем не думать. Хочется-то хочется, а никогда этого не делаю. Хожу с сумрачным видом. Я человек скрытых желаний и неиспользованных возможностей. Вот как!
 
      Ужин был омрачен перепалкой между дедушкой и папой. Спорили из-за какого-то Разуваева. Папа покраснел и пробормотал:
      — Я бы ему руки не подал.
      — Не суди да не судим будешь, — сказал дедушка. — В наши времена любят рубить сплеча.
      — Зато в ваши времена... — начал папа и совсем уж помалиновел.
      — Андрей! — испуганно сказала мама.
      Папа вскочил и скрылся в своей комнате. Тетя Туся не преминула выступить на стороне дедушки. Она заявила, что папа сорвал все сроки с защитой диссертации, испортил отношения с оппонентами. Причем говорила громко, так, что, разумеется, слышал и папа.
      — Спешка ни к чему. Лучше сделать добротно, — примирительно сказал дедушка.
      — Но что, если переменится отношение к вопросу? — воскликнула тетя Туся.
      Все это грустно. Тетя Туся словно наседка, ей кажется, что дедушку недостаточно обожают. Мама выглядела беспомощной, только смотрела умоляюще.
 
      ...22.45. Читала, переводила. Было желание наведаться в «резиденцию», еще не совсем стемнело. Небо похоже на прохладное зеркало, и в нем прокалываются острые звезды. Долго смотрела в раскрытое окно. Одна звезда горит так настойчиво, словно хочет о чем-то поведать. Удивительное это ощущение — представить, что до звезды непостижимо далеко, что она вовсе не яркий камушек, а целая вселенная. Сейчас о смерти подумала. Неужели я тоже умру, как все? Невозможно!

      Мрак, мрак. Я сегодня унылая. Предчувствия нехорошие мучают. Спала очень плохо, вскакивала. Казалось, падает потолок, кто-то лезет в окно и прочая чепуха. Проснулась в ужасном настроении. И погода под стать. Мокрый ветер, дождик сеется, холодно.
      В зеркало на себя посмотрела, кошмар! Под глазами круги, лицо нездорового цвета. Хоть из комнаты не выходи. Напялила на себя старый свитер, забилась в угол кровати.
      А тут как на грех Костычевы с визитом. Костычев-старший последнее время сошелся с моим отцом. Вместе гуляют, беседуют подолгу, а к ним подойдешь — замолкают. Заговорщики!
      Мы с Аней позвали Диму на «еловую» террасу. Кое-как привела себя в порядок, даже покрасилась украдкой, но Аня, конечно, заметила.
      Затеяли играть в «канасту». Дима, правда, сказал, что карты не очень любит, так что развлекались недолго. Потом пили чай, говорили. Меня все не оставляла смутная тревога. Пыталась понять, в чем дело, и наконец решила, что это связано с Черной дачей. Ветерок тревоги веял оттуда. Но что там могло случиться? Может, крыша протекла и книжки сейчас плавают в луже? Или, еще хуже, компания местных пьяниц наведалась туда с бутылками?
      Дима на меня посматривал, и все не просто. Мечтала вот, чтобы в меня влюбились, а теперь и сама не знаю. Неспокойно мне, неспокойно!
      На Димины взгляды почти не отвечала, и он стал угрюмым. Я вяло пригласила его заходить, но он ответил, что занят. Аня зло на меня смотрела, а когда Костычевы ушли, сказала:
      — Ты хоть бы краситься научилась.
      Я попыталась отшутиться, но Аня вовсе перестала со мной говорить. Как будто я виновата!
      За обедом совсем плохо ела и получила выговор от мамы. Сплошные напасти! Пошла в мокрый сад, поскользнулась на корнях и шлепнулась, ободрав коленку. Это переполнило чашу. Села на лавку за можжевеловым кустом и разревелась. Так нехорошо стало, что даже на Черную дачу не пошла. Вернулась домой и залегла до вечера.
 
      Перед сном. Немножко успокоилась. Лежу и в небо смотрю. Оно очистилось, в нем заблистала звезда. Нет, ощущение тревоги меня не покинуло. В чем же дело? Боюсь, не усну. И кошмаров ночных опасаюсь. Хоть бы с утра было солнце.

      Сегодня потрясающий день! Случилось! Писать не могу до завтра.

      Итак, расскажу подробно. Событие стоит того. Вот уж не думала, не гадала! От возбуждения дрожу до сих пор, домашние обратили внимание, и мама спросила: «Что с тобой, Маша?»
      А вот что со мной.
      Утром вчера проснулась с тяжелой головой, снова кошмары мучили. Позавтракала, бесцельно прошлась по улице и очутилась на Черной даче. Сразу мне показалось: здесь что-то не так. То ли книжки иначе лежали, то ли ставни открыты больше. Быть может, наведался кто? Ничего удивительного, не одну меня тянет в заброшенный дом. Беспокойно стало. Пыталась разведать у господина Блютнера, но он, как всегда, отделывался молчанием.
      Уселась в кресло, взяла в руки Пушкина. Тут вот и произошло. Сначала пахнуло ветерком, я услышала, как дверь отворилась. Замерла от страху, боялась голову повернуть, а сзади меня тихо сказали:
      — Здравствуйте.
      Я повернулась и, как слепая, ничего не вижу, в ответ лепечу:
      — Здравствуйте.
      — Я вам не помешал?
      — Ничего, — говорю с перепугу.
      Стоит человек, очень тихо стоит, с видом таким робким. И вежливо поясняет:
      — Такое запустение, не знаю, как и устроиться. Приехал пожить.
      Я принялась извиняться и бормотать. Мол, я соседка, зашла случайно, посмотреть, все ли в порядке, ведь дача давно пустует.
      — Да, очень давно, — сказал он.
      — А вы хозяин?
      Глупо как-то вопрос прозвучал. Он только плечами пожал. Я, разумеется, подхватилась и бочком-бочком к двери. А он говорит:
      — Я вас знаю. Вы были на концерте Шостаковича.
      И тут я его разглядела. Тот самый человек в мешковатом костюме!
      — Я даже слышал, как вас зовут. Кажется, Маша? Я подтвердила.
      — В таком случае зовите меня Алексеем, — сказал он.
      Я порывалась уйти, но он все стоял в дверях:
      — Вам тут не попадалась серебряная цепочка? Старинная.
      Какая еще цепочка? Подумает, что я взяла. Ужасно так неудобно.
      — На вас было малиновое платье, — сказал он. — Я так и думал, что когда-нибудь вас увижу.
      Ну, в общем, еще раз извинилась и помчалась домой. Только там обнаружила, что томик Пушкина с собой унесла. Ограбление совершила!
 
      В постели лежу, размышляю. Вот так встреча! Он уже взрослый, одет как-то странно, совсем немодно. Столько лет не был на даче и вдруг появился. Спросить бы у мамы, кто тут жил. Но самое удивительное, что видела его на концерте. Запомнила, а он запомнил меня. Зачем он приехал, что будет делать в заброшенном доме? Почему он сказал: «В таком случае зовите меня Алексеем»? В каком случае? Цепочку старинную ищет. Это после стольких лет отсутствия! Или придумал просто?
 
      0.30. Не могу заснуть. Свет включила. С каким удивлением смотрел он на всех в консерватории! Весьма непонятный человек, но, кажется, не нахал. Был со мной вежлив, даже боязлив. Выходит, теперь мне закрыта дорога на Черную дачу. А жаль, я уже привыкла. Господин Блютнер будет скучать без меня. Впрочем, может, тот человек нанесет нам визит, сосед все-таки. Попросит шланг для поливки цветов или еще что. Поживем — увидим. А сейчас постараюсь заснуть. Уже девятнадцатое наступило. Мне по душе это число.

      Болею. Температура к вечеру поднялась.
      День начался с поездки в Москву. Костычев-старший пригласил нас на открытие выставки молодых художников. Поехали я и папа, Дима, разумеется, с нами.
      Это было на Кузнецком Мосту в Доме художника. Папа и Костычев-старший всю дорогу беседовали, мы с Димой молчали. Он обижался за холодный прием накануне, я продолжала размышлять о Черной даче.
      На Кузнецком Мосту было вполне торжественно, речи говорились. Столько художников сразу я никогда не видела. Картин, признаться, не разглядела. Уж слишком много народу, так я смотреть не умею. Осталось впечатление красочности, буйства форм.
      Костычева тут многие знают. То и дело к нам подходили, а в конце концов увлекли в какую-то мастерскую. Мы там побыли немного и отправились на дачу.
      За городом разразилась гроза. Да еще какая! Промокли насквозь. Дима накрыл меня своим пиджаком, но пиджак превратился в мокрую тряпку.
      Дома мама согрела чаю, а меня начало трясти. Простудилась! Аня поставила мне горчичники, очень заботливо это сделала. У сестрицы моей неровный характер. Иногда сурова, язвительна, иногда кротка и ласкова, как сегодня. Залезла ко мне под одеяло, прижалась. Тут бы мне и рассказать про Черную дачу, но что-то мне помешало. Так вот всегда. Душа готова раскрыться, а рот на замке.
      Решила переводить, но в голове все путалось, температура росла. Я скрючилась под одеялом, затосковала. Аня притащила магнитофон и поставила концерты Моцарта. Среди наших кассет это единственная с записью классики. Надо будет еще записать. Проигрыватель на дачу не повезешь, а кассетник очень удобен.
 
      Сейчас уже поздно, и мне совсем что-то нехорошо. Как еще сумела писать. Почерк ужасно корявый.

      Вчера дневник не брала, болела отчаянно. Весь день температура под 39. Вызывали врача. К вечеру выпила аспирин, пропотела и стало легче. Аня читала мне вслух, но, признаться, я плохо слушала. Неясные образы носились в голове. Во время короткого сна причудилось, что мы с Димой входим в какой-то парк.
      Сегодня мне лучше, спускалась к чаю. Завтра день летнего солнцестояния. Мне почему-то всегда хотелось его отметить, только не знаю как. Жалко, что этот день омрачен началом войны. Тетя Туся, между прочим, на фронте была, у нее две медали.
      Делать сегодня нечего — читай да пиши. Но я только в потолок смотрю, какие-то мысли ухватить пытаюсь, да они ускользают как рыбы. Перечитала запись от 17 июня. «Сегодня потрясающий день! Случилось!» А что, собственно, случилось? Ничего. Какой-то отпрыск хозяев наведался на заброшенную дачу. Бог даст, ему не понравится и он уедет. Да, может, он никакой не хозяин вовсе. Дальний родственник или знакомый. Это все-таки странно, столкнуться в консерватории, а потом за пятьдесят километров на даче. И еще совпадение с моим «англичанином». Джил в заброшенном доме, Джил представляет, как входит незнакомец. Все это случилось со мной. Жаль только, «принц» староват, неухожен и робок. Впрочем, что-то в нем привлекает. Интересно, он все еще там или сбежал в город?
      Какой удивительно тихий и ясный день! Нежарко, воздух стоит, даже птицы поют сдержанно. В доме покой. К Ане пришла подружка, и они ведут свои разговоры. Папа и дедушка в Москве. Мама готовит, слышится треск картошки на сковородке, доносятся вкусные запахи. На потолке моей комнаты колеблются тени. Они вдруг густеют, если выходит солнце, и расплываются вновь, когда солнце прячется в дымке. Сейчас мне кажется, что так будет всегда. Ничего не изменится, да и не нужно. Ведь лучше не будет, я так хорошо это чувствую. Неужели мне предстоит пережить несчастье, неужели я буду страдать и плакать? Эх, не кончался бы никогда этот тихий июньский денек.

      А он тоже болеет!
      Набралась храбрости и заглянула на Черную дачу. В конце концов, у меня был повод, ведь я «умыкнула» Пушкина. Самое смешное, что снова полезла сквозь дырку в заборе, хотя следовало через калитку идти.
      Осторожно поднялась на крыльцо, постучала. Молчание. Подумала, что уехал. Открыла дверь и спросила: «Кто-нибудь есть?» Никакого ответа.
      Тогда вошла в комнату. А он лежал на диване с закрытыми глазами. Я постояла немного, спросила:
      — Вы спите?
      Он приподнялся, пробормотал:
      — Это вы, Маша. А мне нездоровится.
      И правда, вид у него был больной. Глаза воспаленные, на лбу испарина.
      — Я Пушкина вам принесла.
      — Какого Пушкина?
      — Вот унесла случайно.
      — А-а... — Он снова откинулся на диван: — Извините, мне нездоровится.
      Я спросила:
      — Вам чем-то помочь?
      — Никто мне теперь не поможет, Маша.
      Странную фразу сказал. Будто приговоренный. Я принесла воды и дала ему напиться. Хотела чем-нибудь вытереть лоб, но ничего не нашла. Даже полотенца нет в доме! Он лежал на голом диване в мятом своем костюме, под головой не подушка — валик. Потрогала лоб, ужасно горячий. Градусник поискала, градусника, конечно, нет.
      — Может, вызвать врача?
      — Не надо, — ответил он.
      — Нужно здесь постелить, — сказала я.
      Он промолчал. Стелить, разумеется, нечего. Вот так и приехал без ничегошеньки. Интересно, хоть щетку зубную привез?
      — Вы, наверное, хотите есть.
      — Нет, нет, спасибо. — И через минуту добавил: — Не беспокойтесь, Маша.
      Ну что мне с ним делать! Такой беспомощный. Никак не могла уйти. Лежит больной человек, температура высокая. Ни лекарств, ни пищи. Воды принести некому.
      — Лежите тут, не вставайте, — сказала я. — Скоро опять к вам приду.
      — Спасибо, — пробормотал он.
 
      Обедала кое-как. Потом стащила две банки консервов и кусок курицы. Полотенце взяла из комода, градусник из аптечки. О белье, конечно, не помышляла. Мама помнит каждую простыню.
      Аня спросила:
      — Куда ты все исчезаешь?
      Отговорилась с трудом. Сказала, что пойду на природу переводить «англичанина». Полчаса провела в своей комнате, а потом пробралась на дачу.
      Он спал. Не стала его будить, села в кресло и принялась читать. Внезапно он вскочил и принялся звать:
      — Подойди, подойди, пожалуйста.
      Я присела к нему на диван. Он схватил меня за руку и стал говорить с жаром:
      — Ты помнишь, как хорошо это было! Как хорошо! Глаза его блуждали, он бредил.
      — Что ж ты меня разлюбила? Что ж ты меня разлюбила? Как мне жить, как мне жить теперь?
      Я гладила его руку и говорила:
      — Успокойтесь.
      — Кончена жизнь, — сказал он.
      — Вам нужно поесть, — сказала я, — вот курица.
      — Сердце болит, — сказал он. — Ты меня разлюбила. — А глаза все блуждали.
      — Нет, — пробормотала я, — не разлюбила.
      — Правда? — Он приподнялся. — Скажи, это правда? — И слезы выступили у него на глазах.
      — Нет, нет, не разлюбила, — сказала я. — Вам показалось.
      — Почему ты называешь меня на «вы»? Ты обманываешь, ты разлюбила меня. Я один, я один на свете.
      И он заплакал. Я наклонилась к нему, руками обхватила его голову и сказала:
      — Успокойтесь. Вам нужно поесть.
      — Зачем... — говорил он, — зачем ты называешь меня на «вы»... Я так люблю тебя, жить не могу...
      Эта сцена потрясла меня. Теперь я чувствовала, что не могу так просто оставить этого человека.
      И он успокоился, заснул почти у меня на руках.
 
      — Где ты была? — спросила мама. — К тебе Дима пришел.
      Дима сидел на «еловой» террасе и читал книгу.
      — Я принес тебе Гамсуна, — сказал он.
      Он и раньше говорил про этого писателя, восхищался, пересказывал эпизоды.
      — Спасибо, — сказала я.
      — Начни с «Пана», это полегче.
      — Ты говоришь со мной как с первоклассницей.
      — Первоклассницы не читают Гамсуна.
      Дима собрался уходить. Гамсун, конечно, был только предлог. Я посчитала своим долгом задержать Диму:
      — Как папа?
      — Надеется на лучшее.
      — А ты не надеешься?
      — Я ко всему привык.
      — Ты говоришь как человек, потерпевший крушение.
      Дима неопределенно махнул рукой:
      — Я не уверен, что папа устроится на работу.
      — Но дедушка обещал!
      — Посмотрим, — сказал Дима.
 
      ...К вечеру снова сумела выбраться к Алексею.
      — Маша, — произнес он слабым голосом, — хорошо, что вы пришли.
      Он сам принял аспирин и лежал теперь в совершенно мокрой рубашке, укрывшись старым пальто.
      — Вытритесь полотенцем, — сказала я.
      — Сколько вам лет? — спросил он.
      — Скоро будет шестнадцать.
      — Немного, немного...
      Я заставила его поесть.
      — Вы меня балуете, — сказал он, — я ведь привык один.
      Немного погодя спросил:
      — Так вы на соседней даче? Ее отсюда не видно. Станет получше, пойду на речку.
      — Вам нужно лежать, — сказала я.
      — Спасибо, Маша, спасибо, — проговорил он тихо.
 
      0.30. Устала сегодня. Так много было всего, и писать пришлось много. Ты видишь, мой дорогой дневник, этослучилось. Роман есть с таким названием: «Что-то случилось», но я не читала. В моих руках сохранилось ощущение тяжелой его головы и мокрых щек, когда их гладила. Он был как ребенок. Больные ведь все как дети. Даже папа, когда болеет, капризничает, требует внимания. Он странный и, кажется, несчастливый. Как теперь быть? На Черной даче быть подолгу я не могу, заметят. Проще всего рассказать домашним. Так, мол, и так, больной человек. Но с какой стати именно ты должна с ним возиться, спросят меня. Да, так и спросят. Они и представить не могут, что я способна чем-то заняться сама, не только по их указке. Мне сразу дадут понять, что неприлично ухаживать за одиноким мужчиной. Ну разве однажды позволят зайти. К больному приставят тетю Тусю. Она закормит его бульонами и «педагогическими» беседами, поставит на ноги и целый год будет вещать о своем подвиге. Так и случится, если я расскажу.
      Быстрее спать. Завтра поездка с мамой в Москву на примерку. Мне шьют костюм. Спокойной ночи!

      Костюм ничего. Даже хорош. Но до костюма ли мне теперь. Прошлись по Новому Арбату. Тут иностранцев полно. Меня поразил один англичанин с волосами до пояса, в фиолетовой блузе и розовых брюках. Просто клоун. А взгляд вовсе не глупый, мне даже кивнул, улыбнулся.
      Домой зашли. Я тут решилась на отчаянный шаг, стащила из гардероба комплект постельного белья. Запихала его кое-как в сумку, благо сумку взяла большую и мама не заметила. Еще прихватила мыло из бесконечных запасов, зубную щетку.
      Мама предложила пойти в кино, но я сказала, что голова болит. На дачу успели к обеду. Тут уж и дедушка с тетей Тусей за столом сидели. Дедушка сказал, что скоро приедет историк из Амстердама, возможно, удастся затащить его на дачу. Конечно, посмотреть интересно, голландцев я еще не видела. В моем представлении они все плотные, коренастые, с большими красными носами.
      После обеда сказала, что пойду прогуляюсь. Мама покосилась недовольно, она, конечно, считала, что я должна остаться с дедушкой.
      Сразу нырнула в лазейку. У Алексея по-прежнему жар. Схватил за руку и стал говорить:
      — Ты помнишь, как это было в Эльве? Счастливое время. И ты любила меня. Я много тогда написал, мне хорошо работалось. А ты собирала грибы. Найдешь подосиновик и вскрикнешь от радости. Палочкой шарила под кустом. Да, я это помню. А купание вечером? Вода как парное молоко. Что ж ты молчишь? Нет, я тебя не виню. Ты просто меня разлюбила. Только прошу, не молчи, не молчи...
      Но что я могла сказать? Он принимал меня за другую, и я не знала, что нужно сказать. Я только гладила его руку.
      Потом он уснул. Я положила белье на видное место и тихо вышла.
 
      Ночь, сейчас ночь. Интересно, что будет сниться. Давно не снился Панков. Мы с ним с первого класса учимся, так вот он и снится мне с первого класса. Никогда не была в него влюблена. Просто нравилось смотреть на его широкие плечи, а он всегда сидит впереди. Виталик удивительно чистый и тихий. От него веет домашним теплом, с ним спокойно.. Человек он весьма заурядный, но гармоничный. Все нервные, дерганые. И почему мне снится Виталик? Просто загадка.
      Про Панкова пишу, а думаю о другом...

      Сегодня нелегкий день. На даче полный сбор. Как всегда, обсуждалось мое будущее. Это уже традиция. Чего только не наслышалась! Занимаюсь мало, читаю мало, инструмент забросила, зарядку не делаю. В университет, разумеется, провалюсь и посрамлю дедушку.
      Больше всех выступала тетя Туся:
      — Деточка, мы ведь не так росли. Я окопы копала! — Сколько раз это слышала. — Не каждому человеку так много дано от рождения. Ты способная, у тебя есть все, но ведь надо стараться!
      Я молча слушала. Папа подмигивал, мама смотрела печально, дедушка делал вид, что читает журнал, хотя его «рупор» в лице тети Туси продолжал вещать:
      — Если тебя освободили от практики, это не значит, что надо забросить язык!
      Наверху Аня каталась от хохота:
      — Слушай, давай окоп выроем. Прямо в саду! Тогда она успокоится.
      Ей-то что, а мне настроение испортили.
 
      16.30. Нервничаю. Как там больной? Из дома не могу вырваться. Уже пообедали. Я пошла в свою комнату «заниматься». А занимаюсь тем, что смотрю на Черную дачу, пишу в дневник и выдумываю всякую всячину. Вдруг Алексей окажется необыкновенной личностью! Он спрятался ото всех, у него несчастье, разлад с любимой. Мне нужно ему помочь. Но как?
 
      18.00. К ужину время, а я все еще не была у больного. Дедушка приходил. Вместе смотрели альбом «Амстердам». Любопытный город, построен на топком месте. Дедушка перевел маленькую голландскую песенку:
 
Хороший город Амстердам,
весь на сваях, как курица на насесте.
Ну а если ночью свалится со своего насеста,
то кто будет виноват?
 
      По-русски вышло длинно и неуклюже, а на голландском дедушка прочел коротко, звонко и четко.
      ...20.00. Нет, не выбраться мне туда сегодня. Только за дверь, мне кричат: Маша, подай то, принеси это. Наконец сделала вид, что хочу уединиться в саду, но и тут достала меня тетя Туся. Обняла за плечи, стала объясняться:
      — Ты не обижаешься, деточка? Он так любит тебя, просто души не чает. Ты уж его не огорчай. В жизни у него было немного радостей.
      Я как на иголках сидела.
      — У меня сердце плохое, — не переставала тетя Туся, — с ужасом думаю, как же он будет один?
      Хотела спросить: почему один? Разве все мы не любим дедушку? Но промолчала.
      В довершение тетя Туся и дедушка решили остаться до утра. А я-то уж думала: провожу на электричку и забегу к Алексею. Не везет.
 
      23.00. Итак, на Черную дачу не попала. Меня не отпускали ни на шаг. Хотела ближе ко сну сбежать, да тетя Туся поместилась рядом на «еловой» террасе и наведывалась каждые десять минут: «А я тебе забыла сказать, деточка...» — и так далее.
      Начала читать роман Гамсуна «Пан». Весьма поэтическая книга.

      Пошла за хлебом и забежала к Алексею.
      Он сидел на террасе, завернувшись в плед, и читал.
      — Маша! Я вас ждал. Вот плед на чердаке обнаружил. Все не так уж плохо.
      — Вам лучше? — спросила я.
      — Температура спала, но к вечеру снова будет. У меня сразу не проходит.
      — Я вчера не могла прийти.
      — Уже и не помню, что было вчера. Весь день в горячке.
      — Вы что-нибудь ели?
      — Признаться, и есть не хочется. Дайте корочку хлеба.
      Я отломила ему свежую горбушку. Он посмотрел на меня внимательно:
      — Как это странно, Маша.
      — Что странно?
      — Я словно вас тысячу лет знаю. И совсем не стесняюсь принять вашу заботу. Ведь когда уезжал на дачу, сказал себе: зароюсь как зверь в нору, спрячусь от всех.
      — Значит, я вам помешала.
      — Напротив. А потом мы так неожиданно встретились. Сначала в Москве, теперь на даче.
      Вновь стала объяснять, что попала сюда случайно. Просто зашла узнать, почему дверь открыта. Глупо так объяснялась. Дача ведь не моя. При чем тут открытая дверь.
      — Да я совсем не о том, — сказал он. — Когда увидел вас в белом платье... Эх, Маша, когда-нибудь объясню.
      Долго я с ним разговаривать не могла, извинилась и понесла хлеб домой. Мама спросила:
      — Зачем ты обгрызла буханку?
      Я ответила смело:
      — Это песик обгрыз.
      Мама шутку не приняла, а в качестве наказания заставила меня крутить мясорубку.
 
      Ходили купаться. Здесь резвились эти «семеро с ложкой». Бегали, возились, прыгали в воду с высокого берега. Тот симпатичный юноша на меня поглядывал. Я вдруг поймала себя на том, что в компанию эту уже не хочется. У меня сейчас странное ощущение. Существует два мира — один на Черной даче, другой вне ее. Здесь весело, шумно, солнце сияет, взлетают брызги воды. Все просто и однозначно. А там — таинственно, грустно и непонятно. Почему, например, Алексей сидел завернувшись в плед? Ведь на улице жарко. Между прочим, он не поблагодарил меня за белье, а я так старалась. Обидно.
 
      Ужасно мне нравится «Пан». Это роман о возвышенной и одновременно несчастливой любви. Неужели так бывает? Любовь между лейтенантом Гланом и Эдвардой похожа на противоборство. Я бы не могла, как Эдварда. Когда она убеждается, что Глан ее любит, делает шаг назад. Но если, напротив, уходит Глан, Эдварда бросается к нему в объятия. Тут уж Глан ее отвергает. Они просто замучили друг друга. Так и расстались, любя и страдая.

      У меня с Алексеем был разговор.
      Спросила его, понравился ли тогда концерт. А он ответил:
      — Я оказался там совершенно случайно.
      — Мне так и показалось.
      — Что показалось?
      — Вы смотрели на всех удивленно.
      — Как! Вы меня заметили?
      Пришлось признаться.
      — Да, я смотрел на всех удивленно. В тот вечер я не собирался в консерваторию. Это странный случай. Бродил по старым улочкам и вышел к Никитским воротам. Подходит ко мне человек и говорит: «Для вас оставлен билет». Я отвечаю: «Это ошибка». Тот возражает: «Нет, не ошибка». Сунул мне в руку билет и ушел. Я увидел, что билет в консерваторию. Решил подойти и кому-то отдать, наверняка найдутся желающие. Народу у консерватории было много. Но, представьте, никто не взял у меня билет. Их смущало, что я отказывался от денег. Но ведь и мне он достался бесплатно.
      — Странно, — сказала я. — Билет на Шостаковича!
      — Загадка. Вот я и решил пойти. Нечасто бываешь в консерватории. Но там меня подстерегали такие нелепости! Я решил, что схожу с ума.
      Я спросила, какие нелепости. Лицо его пылало. Я Потрогала лоб — горячий. Опять начинался жар.
      — Какие! — сказал он. — Вы еще спрашиваете. Там ведь сам Шостакович был?
      — Да, Шостакович.
      Он откинулся на диван:
      — Меня снова дрожь колотит, и в голове смещенье.
      — Я вас укрою, — сказала я.
      — Сам Шостакович...
      — Вам не понравилось?
      — Так Шостакович же умер!
      Я укрыла его пледом, а он все дрожал.
      — Ты говоришь, Шостакович, — бормотал он, — я помню, ты ходила на Шостаковича, но это было давно. Ты любишь музыку. Ты играла Шопена и Баха, ты могла хорошо играть. Ты многое могла, но ничего не сумела. А Шостакович умер. Но мы с тобой живы, мы-то живы...
      И он забылся. Еще посидела немного и собралась домой. Белье, между прочим, так и лежит на кресле. Он его не заметил. Ужасно рассеянный.
 
      Решила учить голландский. Дедушка мне подсказал. Английский и французский многие знают, а вот голландский редкость. Дедушка обещал педагога, а пока смотрела учебник. Голландский язык кажется мне чем-то средним между английским и немецким. Посмотрим. Сейчас уже ночь, и хочется спать.

      Аня вчера перед сном устроила сцену. Пришла и расплакалась.
      — Ты меня забыла, не любишь меня, совсем со мной не разговариваешь!
      Я успокаивала как могла.
      — Ты все время уходишь, все время уходишь. Я знаю, ты с Димой встречаешься.
      Я, конечно, возражала.
      — Поклянись!
      Пришлось поклясться. Эта сцена меня расстроила. Почувствовала, что между мной и домашними назревает взрыв. Он был всегда, но условный. Я таила свои мысли, никому не рассказывала, куда уносит меня воображение. Теперь же не только мысли, появилось нечто реальное. Ох, если бы они узнали, что я навещаю взрослого мужчину, забочусь о нем, таскаю белье! В конце концов, ничего дурного не делаю, но разве они поймут? Помню, в конце весны я опаздывала на день рождения к Оле Мещеряковой и заикнулась насчет такси. Как они возмутились! «В твои годы ездить в такси одной!»
      Больше всего меня огорчает, что я отталкиваю Аню. С другой стороны, что рассказать? Как все это представить? Ведь я сама пока мало что понимаю. Здесь Аня только бы помешала. Нет, нет, Черная дача моя!
 
      Прекрасная идея меня посетила. Объявила всем, что буду ходить «на этюды». Сослалась на Эмиля Золя. В молодости он брал записную книжку, карандаш и шел в город. Замечал типы людей на улицах, подсматривал сценки и тут же описывал как бы с натуры. Это называлось ходить «на этюды». Этюды Золя пригодились, многие вошли в романы без изменений.
      Домашние одобрили мою затею. Дедушка был доволен, а тетя Туся шепнула маме:
      — Критика всегда идет на пользу.
      Нашла солидную записную книжку, вооружилась ручкой и отправилась на улицу. Домашние провожали меня как в плаванье. На крыльцо высыпали, лица довольные. Еще бы! Маша занялась делом, да еще по своей инициативе. Эх!
      Разумеется, я все это придумала, чтобы чаще бывать у Алексея. Коварное создание!
      Что-то мешало мне сразу отправиться на Черную дачу. Внутреннее неудобство, стыд, что обманываю своих. Решила хоть какой-то «этюд» сотворить. Отправилась к речке. Денек сегодня пасмурный, довольно прохладный. Дошла до омута, забралась на склонившуюся к воде ветлу и тут записала:
      «Омут глубокий, тяжелый. Над ним становишься тоже тяжелой. Хочется камнем упасть вниз. Сорвался лист, сел на воду и застыл. Серый прохладный день».
      Вот и весь этюд. Что-то японское. Больше ничего не могла придумать.
      По дороге домой зашла к Алексею. Ему лучше. Он сидел за столом и писал.
      — Вот решил поработать.
      — А что вы пишете?
      — Я, Маша, задумал книгу.
      — Вы писатель? — удивилась я.
      Он усмехнулся, пожал плечами.
      — А про что будет книга?
      — Пока я знаю только название. «Дни поздней осени». Помните, у Пушкина: «Дни поздней осени бранят обыкновенно...» ?
      Еще бы не помнить! Только недавно твердила.
      — Про что книга? — Он задумался. — Наверное, про расставанье. Каждому с кем-то приходится расставаться. Я очень люблю Пушкина, поэтому и решил так назвать.
      — Наверное, это будет невеселая книга, — сказала я.
      — Мне хочется написать хорошую книгу. Гораздо лучше тех, что писал раньше.
      — Значит, у вас были книги?
      — Да так... Но я не решился бы назвать себя писателем. Писатель — это очень серьезно.
      — А нельзя почитать ваши книги? — спросила я.
      — Нет, нет. Они недостойны того. Если эта книга получится, буду вслух вам читать понемножку.
      Я собралась уходить.
      — Огромное спасибо за простыни, Маша. Когда-нибудь отплачу за вашу заботу.
      Я, кажется, покраснела.
 
      Итак, он писатель! Я постеснялась спросить, вышли его книги или нет. В конце концов, какое это имеет значение? Если человек пишет, значит, он писатель. Хотя, впрочем... Папин знакомый по фамилии Карабанов целый роман написал и за другой принялся. Всем читает, слушать его ужасно скучно. Значит, Карабанов не писатель. Интересно узнать, как пишет Алексей. Ужасно мне любопытно. Если как Карабанов, я буду разочарована.
      Какое все-таки совпадение. «Дни поздней осени»! Строчка, которая меня заворожила. Книга про расставанье. Не может быть, чтобы это вышло плохо. Я почему-то верю в него.
      И вот сейчас захотелось увидеть Диму. Совсем о нем позабыла, так нельзя. Разыщу завтра и попрошу почитать стихи.
      Спокойной ночи!

      Сегодня «семеро с ложкой» со мной познакомились. Увы, не моя компания. Все глупо так вышло, неловко.
      Они плескались в реке, и я оказалась в середине. На меня полетели каскады брызг, я тоже била ладонями по воде.
      — Иди к нам, — сказали они.
      Сразу на «ты». Я не привыкла, но все же уселась с ними. Никто не собирался со мной знакомиться, просто болтали вместе, дурачились. Среди них две девушки одна с белыми длинными волосами, другая коротко стриженная.
      — Где ты живешь? — спросили они.
      Я ответила.
      — Вечером приходи на омут, будем жечь костер.
      Между прочим, они вытащили из песка бутылку вина и дружно ее распили. Я отказалась от своей доли.
      — Пора приобщаться, — сказал тот, который мне нравился. — Тебя как зовут?
      — Сначала самому принято назваться, — храбро сказала я.
      — Ого! Называюсь. Борис.
      Сказала и я свое имя.
      — Ты, наверное, еще в школе?
      — Угадали.
      — Пора приобщаться, — снова сказал он.
      Я заметила, что у каждого есть ходовое словечко. Один через фразу говорит «все красиво»:
      — Пошли, приняли по стакану, и все красиво.
      Борис нажимает на обращение «господа офицеры».
      — Ну-ка, подвиньтесь, господа офицеры, — это мне и длинноволосой девушке.
      Отношения у них свободные, пустоватые. Парень и девушка с короткими волосами пошли в сосны.
      — Ну, опять целоваться, — сказал Борис. — А ты целоваться умеешь? — это ко мне вопрос.
      Черт знает что. Живут они, оказывается, в палатках за омутом. Пробудут здесь еще несколько дней и двинутся дальше. Туристы! Я потихоньку так отодвинулась и помчалась домой. Еще приключений мне не хватает!
 
      Дима тоже прихворнул. Мы с Аней его навестили. Дима лежал на кровати важный и бледный. Аня спросила, куда он собирается поступать. Дима ответил:
      — Еще не решил.
      Я похвасталась, что собираюсь учить голландский. Рассматривали альбомы по искусству, в Диминой комнате их немало. Любимый Димин художник Ван Гог. Тут мы расходимся.
      — Импрессионисты теперь не в моде, — сказала Аня.
      — Ван Гог относится к постимпрессионистам, — поправил Дима.
      — Ну все равно.
      Пришел Костычев-старший, посидел с нами. Он симпатичный, все время стучит на машинке в саду. Интересно, почему он не может устроиться на работу? Надо посмотреть его книжку о молодых художниках, папа хвалил.
      Мы пили чай с вишневым вареньем и обещали Диме зайти еще. Аня на сей раз была довольна.
      Алексей поправляется. После обеда к нему наведывалась, спросила, как подвигаются «Дни поздней осени». К сожалению, он был невеселый, даже мрачный. Ходил по комнате, потом сел за «Блютнера» и стал извлекать ужасные звуки. Я пожалела старика:
      — Рояль совсем расстроен.
      — Да, расстроен. — И без перехода: — Расскажите мне о себе.
      А что я могла рассказать? Школьница, перешла в десятый класс, поступать готовлюсь.
      — Куда, если не секрет?
      — В университет.
      — В университет? — Он забарабанил пальцами по стеклу. — Скажите еще, что на исторический факультет.
      — Как вы догадались?
      — Исторический факультет! Это прекрасно, — язвительно сказал он.
      Я не знала, что возразить, просто молчала.
      — Извините меня, ради бога, Маша. Сегодня у меня плохое настроение. Впрочем, не только сегодня. Я думаю, это надолго. Боюсь, доставлю вам много хлопот. Уж лучше бы вы занимались своими делами.
      Как нехорошо он это сказал! Я сразу встала. Он спохватился:
      — Вы меня не так поняли. Не обижайтесь. Я тут закупорился, сижу один, разговаривать разучился. Надо хоть в лес пойти.
      — Здесь прогулки хорошие.
      — Давайте вместе пойдем, хоть завтра! Я понимаю, что неудобно со мной на виду у всех. Но можно встретиться где-то подальше. Например, у омута. Вы знаете ветлу над водой?
      И мы договорились встретиться после обеда.
 
      22.00. Волнуюсь. На свидание никогда не ходила. Быть может, это и не свидание вовсе, но все же... Сегодня за ужином предупредила, что завтра удаляюсь «на этюды». Аня посмотрела на меня подозрительно, дедушка ждет, когда я продемонстрирую свои достижения, но я отговариваюсь: еще мало написано и т. д. А написано всего лишь три строчки.

      Нехороший день сегодня. Он не пришел. Целый час ждала у ветлы, чуть в омут не свалилась. А он не пришел. Ну и пусть. Я знала, что не придет, просто чувствовала. Да и зачем я ему нужна? Теперь он здоров и может без помощи обойтись. В конце концов, человек искал уединения, а ему помешали. Всегда так со мной происходит: строю карточный домик, а он рушится от легкого дуновения. Ну что я себе придумала? Интересная личность, писатель, человек в беде. Быть может, и так, но при чем тут я? Разве не видно, что мысли его заняты совсем другим? Эх, Маша, Маша! Опять не повезло.
 
      23.15. Голова болит. Я расстроена. Нет, конечно, больше туда не пойду. Разве не ясно, что визиты мои ни к чему. Прощай, Черная дача! Прощай, маленький сон.

      Пришлось ехать в Москву. Мама отправилась за отпускными и нас прихватила с Аней. С вокзала, сославшись на головную боль, сбежала в наш переулок. Квартира пуста. Я люблю пустую квартиру. Открыла все двери и бродила по комнатам. Мраморный бюст римского консула, что стоит в прихожей, посматривал на меня вопросительно. Я потрепала его по щеке и сказала: «Эх, консул, консул, никогда тебе не познакомиться с господином Блютнером».
      Весь наш фарфор и хрусталь, сосредоточенный на полках, стенах и потолках, все картины, литографии, подсвечники, безделушки, загромоздившие интерьер, выглядели значительными и сосредоточенными. Должно быть, у этих предметов есть своя жизнь, как в сказке Андерсена «Пастушка и трубочист». Между прочим, фарфоровая пастушка и фарфоровый трубочист у нас тоже имеются, они стоят в маминой комнате на гамбургском буфете.
      Отвела душу на музыке. Поиграла немножко. Инструмент, увы, пора настраивать. Все это поправило настроение. Решила пойти на улицу и неожиданно встретила Виталика. Он почему-то смутился. Да и я тоже. Когда встречаешь знакомого после долгого перерыва, не знаешь, с чего начать. Тем более что Виталик занимает особое место среди однокашников. Ведь он мне снится.
      Пустой разговор с набором ничего не значащих вопросов. Как дела, как лето проводишь, куда поедешь, кого встречал и так далее. Гораздо важнее все остальное. Интонации, взгляды и то неуловимое, что возникает между людьми во время беседы.
      Виталик все-таки прелесть. Мне спокойнее стало. Я знаю, что нравлюсь ему. Он же не знает, что снится мне с первого класса. Но, видимо, что-то чувствует. Отношения между нами деликатные, каждый боится разрушить нечто невидимое, хрупкое. Еще раз пригласила его на дачу.
 
      Приехали мама с Аней, и мы перекусили чем бог послал. Они по магазинам ходили, устали. Дедушка, оказывается, приготовил мне ускоренный курс голландского с пластинками. И где только достал? Теперь пластинки надо переписать и слушать на даче. Пластинки и книги очень красивые, автор курса Корнелис Декстер.

      Итак, месяц июль. С чем пришли мы к нему, дневник? Уж ты, во всяком случае, не в обиде, каждый день с тобой говорила. В моей жизни началось что-то новое. Но чем это кончится?
      Смотрела на себя в зеркало. Унылое создание. Под глазами круги, губы сжаты в полоску, волосы растрепались.
 
      Как он меня отвадил! Просто не пришел, и все.
 
      17.00. Опять видела типа в очках. Все хочет дачу купить. И странный же он! По-моему, сумасшедший.
      Вышла после обеда из дома, прошлась бесцельно. А он между сосен движется. Все тот же белый костюм, очки и шляпа. Я и внимания не обратила, он сам подошел.
      — Как поживаете, девочка?
      Отвечаю:
      — Хорошо поживаем.
      — Дачу продавать не собираетесь?
      — Не собираемся.
      — Ну это пока, — сказал он. — Все ведь приходится продавать.
      И пошел рядом со мной:
      — Все продается, девочка. Дача это еще пустяки. Вот подрастете, узнаете. Много у меня было в молодости, продал все. Теперь решил наверстать, теперь покупаю.
      — И много купили? — спросила я.
      — Да ведь как вам сказать? Главного все равно не купишь, а так, по мелочи...
      Еле от него отделалась. И чего бродит в нашем поселке? Денег, наверное, мешок.
 
      Сегодня, конечно, все в сборе. За ужином благодарила дедушку за пластинки. Тетя Туся не преминула выступить:
      — С твоими способностями можно изучить голландский за год. В университете займешься Голландией, это перспективно.
      Все как по нотам.
      После чая пошли в сад, так и тянуло меня к ограде. Затянуло! Уселась на скамейку лицом к Черной даче и сделала вид, что читаю. Но там тишина. Дождик накрапывать стал, ушла к себе. Раскладывали с Аней пасьянсы, потом переводила «англичанина». Теперь уже десять часов, ныряю в кровать. Что день грядущий мне готовит?

      Странное письмо получила сегодня. Вот содержание.
      «Я видел вас только один раз, но вы навсегда запечатлелись в моей душе. Буду вам еще писать. Неизвестный».
      Похоже на розыгрыш, но штемпель московский. Показала записку Ане, та развеселилась:
      — Запечатлелась, и, главное, навсегда. Поздравляю!
      Обсудили, кто бы это мог быть.
      — Врет, что один раз, — заключила Аня. — Может, Шухарев?
      Женя Шухарев единственный человек, который посылал мне записки. Но это было еще в восьмом классе. Всех перебрали, остановились на том, что все же розыгрыш. Тем не менее приятно. Падкая я на такие вещи!
      Между прочим, сегодня Бориса встретила. Одного из «семерых». Шли по лесу с Аней, а он сидел на пеньке и что-то резал ножом.
      — Что же не пришла жечь костры? — спросил он.
      Вырезал фигурку сидящего старца. Довольно искусно, надо сказать.
      — Это Нил Столбенский.
      Оказывается, Борис и вся компания из архитектурного! И выглядел сегодня другим человеком. Говорил иначе, смотрел. Ане он, между прочим, понравился. Я-то приняла их за бог знает кого. Век живи, век учись. Они уже завтра перебираются на другое место.
 
      22.45. Еще не сплю. Все думаю. Скорей бы хоть в школу. Школа у нас хорошая, и класс замечательный, знаменитый 9-й «Б». Нет, теперь уже десятый. Все школьные «звезды» в нашем классе. Станкевич, например. У него первый разряд по теннису. Атаров известен как собиратель музыки, у него есть любые записи. Отец Днепрова работает корреспондентом в Лондоне, часто вижу его по телевизору. У Лизы Потехиной мать балерина, а у Вадима Рыкова отец известный конструктор. Это, конечно, все потому, что наша школа специализированная. Сюда все «сынки» и «дочки» стремятся. Вот Стасик Потапов из скромной семьи, мать у него чуть ли не уборщица. Это, между прочим, не мешает Стасику быть лучшим по языку. Наталья Ивановна говорит, что у него способности полиглота. Стасик похож на птичку. Сейчас вот вспомнила его и подумала, что надо с ним подружиться. Он, кажется, умный.
      Школа-то школой, а все остальное? Мне не хватает свободы. Ни часа не могу провести незамеченной, во всем надо отчитаться. Так уж заведено в нашей семье. Вышла на улицу, вернулась, и тут же вопрос: «Где была, что видела?» Я давно научилась обманывать. С легкостью могу сказать, что помогала старушке сделать покупки, в то время как просто болтала с Атаровым или Станкевичем. Однажды забрела на площадь Моссовета и полчаса просидела у фонтана. Смотрела, как рассыпаются в воздухе струи. Я очень люблю фонтаны. Но разве можно сказать домашним, что просто глазела на воду? Несолидно. Пришлось зайти в «Дружбу», купить книгу и предъявить. Тут уж никаких вопросов — книжку дозволено выбирать хоть час.
 
      За окном ветер шуршит, шушукается с деревьями, новости сообщает. Спокойной ночи, деревья и ветер!

      Худо мне, худо. Ничего не хочу. Брожу вялая, неприкаянная. Можжевеловый куст мой тоже взгрустнул. Сегодня после дождя стоял весь в слезах. Отчего бы кусту плакать, с кем его разлучают? Может, он полюбил птицу, а та улетела. Или ветер принес нехорошую весть, что больше можжевеловых кустов не осталось на свете. Лирика...
      Что такое любовь? Я много об этом думала. Мне кажется, любовь — вдохновение чувств. Приходит момент, возгораются чувства, и ты уже любишь. Но вдохновение пройдет, и тот, кого ты любила, покажется серым и скучным.
      Я вспомнила, вот как он говорил: «Ты разлюбила меня, разлюбила». Ужасно...

      Сегодня мне лучше. Проснулась легко, радостно. На улице благодать. Птицы щебечут, зелень, солнце и синева. Мама пошла с нами купаться. Тут я заметила, как она сдала за последний год. Пополнела, вокруг глаз морщинки. Жалко стало ее. Они с папой почти никуда не ходят. Днем на работе, вечером дома. Папа за книгами, мама на кухне или у телевизора, а ведь им нет еще сорока. Даже здесь, на даче, мама все больше дома. Неужели так и со мной случится? Не хочу становиться домохозяйкой, не хочу!
      Дима поправился. Сегодня пришел с отцом на пляж, но не купался. Мы с ним уселись в тени под соснами.
      — Помнишь, как у Толстого Левин и Китти отгадывают фразы по буквам? — спросил он.
      Нет, я не помнила.
      — Допустим, я что-то хочу тебе сказать. Но пишу только первые буквы, а ты пытаешься отгадать.
      И он написал на песке Д. О. Т. Я уставилась на буквы, но не могла сообразить.
      — Я о тебе думал, — разъяснил Дима. — То есть не так. Думал о тебе.
      — Видишь, и сам запутался. Напиши еще.
      — Нет уж. Если простое не угадала...
      — А ты угадаешь?
      — Попробую.
      И я написала Т. М. П. — «ты мне приснился». Конечно, не угадал. Какие из нас Левин и Китти! Тут не смекалка нужна — родство душ.
      Между прочим, мама и Костычев-старший как-то странно переглядывались. Они ведь давно знакомы, вместе учились на филфаке. Но сегодня меж ними напряжение. Когда собирались уходить, мама сказала:
      — Давайте еще посидим.
      Но Костычев возразил мрачно:
      — Так можно всю жизнь просидеть.
      И мама вдруг сникла, засуетилась. Может, он имеет на нее влияние? Раньше не замечала. Да и вообще я мало присматривалась к маминой жизни.
 
      18.10. Вечер чудесный! Брызнул маленький дождь, словно кто-то решил освежить землю из пульверизатора. И освежил. Промылось небо, пыль улеглась, воспрянул запах природы. Хорошо все-таки жить! Грудь моя бурно вздымается, я отчего-то волнуюсь, хочется бежать, кричать радостно. Поглядела на себя в зеркало, ничего этого нет на лице. Вид спокойный, только щеки слегка порозовели. Я сдержанный человек.
      Интересно все же, кто послал ту записку и получу ли еще. Судя по стилю, человек не слишком интеллигентный. Таких всегда тянет на выспренность.
 
      21.30. Читала на сон. Я странно читаю. Проглочу полстраницы и думаю о своем. Мысли вплетаются между строк. Записать все это вместе — такая была бы каша!
      В университет хочу. Жизнь там совсем другая. Буду заниматься прилежно, изучать науки. В конце концов, во мне немало хорошего, только это нужно направить. Хочется в жизни добиться успехов. Сделать открытие или написать книгу. Чтоб обо мне говорили. Вот тут бы в меня и влюбился кто-то.
      Неужели смысл жизни в любви?

      Живем! Я сегодня примерная, зарядку сделала, позанималась с утра. Мама посоветовала мне сделать новую прическу, псевдораспущенные волосы. Что ж, могу и прическу. Я тоже посоветовала ей распустить волосы и колдовала над ними, пробуя то так, то эдак. Очень хорошие волосы, не всегда же их гладко зачесывать.
      — И платье нужно купить, — сказала я. — Твои все вышли из моды.
      Аня была на моей стороне. Она даже потребовала, чтобы мама носила джинсы. Та расхохоталась.
      — Все носят джинсы! — настаивала Аня. — Смотри, Костычев-старший только в джинсах и ходит. А Хемингуэй? Он до старости джинсы носил!
      В общем, повеселились. И было приятно. У нас с мамой давно без нежностей, а тут я касалась ее, обнимала за плечи, и она, встречая мои руки, слегка их пожимала. От этого веяло забытым теплом, воспоминанием детства. Даже плакать хочется. Почему так сурово у нас в семье? Я не помню, когда обнимал меня папа. Конечно, и сама хороша. Всегда сторонилась «телячьих нежностей». Но иногда так хочется!
 
      Вечер. Поздний вечер. Фантазия разыгралась.
      И вот в мою комнату входят лейтенант Томас Глан, майор Джей Гетсби и маленький живой господин в цилиндре с тростью в руках. Он крутит все время трость и обнажает белоснежные зубы.
      Не замечают меня. Лейтенант Томас Глан из леса. На нем зеленая куртка, высокие сапоги, за спиной двустволка. Джей Гетсби, как всегда, изысканно одет, в кармашке фрака белая роза.
      Расположились и завели разговор. Томас Глан рассказывал о своей охоте и собаке Эзопе, о коротком северном лете, о сторожке под сенью огромных сосен.
      — Приезжайте ко мне в Уэст-Эгг, старина, — приглашает Джей Гетсби с мягкой улыбкой, — покатаемся на гидроплане.
      — Эзопа я пристрелил, — хмуро сказал Томас Глан. — Когда расставались, она мне сказала: «Оставьте на память Эзопа». И я обещал. Я застрелил Эзопа и отослал ей в корзине.
      Джей Гетсби присвистнул:
      — Должно быть, сильно вам досадила эта особа.
      — Я любил ее так, что поседел за лето. Потом никого уж не мог полюбить.
      — И вы не добились ответной любви?
      — Возможно, и она любила меня. Но в натуре ее было мучить себя и других. Мы расстались.
      — Должно быть, у вас не хватило терпения, старина, — мягко сказал Джей Гетсби. — Я вот пять лет выжидал и дождался...
      А маленький господин в цилиндре гуляет по комнате, посвистывает, все разглядывает. Остановился перед портретом Пушкина, поудивлялся.
      — Друзья, — сказал он, — вы все о любви. Но любить можно только одну.
      — Я и любил одну, — сказал лейтенант Глан.
      — Присоединяюсь к вам, старина, — сказал Джей Гетсби.
      — А! Я бы назвал вам имя Единственной, которая не изменяет. Но вы не сразу меня поймете. Заметьте, не говорю Наталья, хотя любил ее беспримерно и на дуэли стрелялся. Нет, не Наталья. Имя совсем другое.
      — Имеет ли имя значение? — возразили они.
      — Да вы спросите у моего приятеля, — смеясь, говорил господин в цилиндре. — Он на соседней даче тоскует. Угодно его навестить?
      Они идут на Черную дачу. А я тихонько, тихонько за ними. Интересные разговоры ведут эти люди! На Черной даче в кресле спит Алексей. На плечи наброшен гусарский ментик, свеча оплывает рядом.
      — Тсс! — говорит господин в цилиндре. — Разыграем его!
      Но Алексей проснулся:
      — Пушкин! Это ведь ты!
      — Как видишь. Позволь представить тебе лейтенанта Глана и майора Гетсби.
      Они знакомятся.
      — Послушай, — Пушкин озирается, — морошка у тебя есть? Ужасно хочу морошки. А нет, так ответь на вопрос. С вопросом к тебе пришли. Назови нам имя Единственной, которая не изменяет. Припомни, припомни, дружок, она ведь и к тебе касание имеет. Ну, думай...
      Алексей закрывает глаза и думает. Сколько минует времени, когда он ответит? Трое перед ним, трое погибших из-за любви. Лейтенант Томас Глан подставил себя под пулю, когда понял, что жизнь без Эдварды невыносима. Майор Джей Гетсби всю жизнь стремился к любимой Дези, но нашел только смерть. Поэт Александр Пушкин защищал честь жены на дуэли...
      Так что ты ответишь им, Алексей?

      Вчера писала о нем, фантазировала, а сегодня видела наяву.
      Пошла на лавочку за можжевеловый куст и там читала. Вдруг сзади шорох. Я сразу напряглась, почувствовала — он. Но было тихо. Не выдержала, оглянулась, а он стоял за оградой и улыбался. Сделал мне жест рукой, приглашая, и я как в тумане отодвинула планку в заборе.
      Он был совсем новый, в джинсах и голубой рубашке с погончиками. Он улыбался.
      — Что же вы меня позабыли, Маша?
      Я опешила.
      — И к омуту не пришли.
      Я возразила: это он не пришел. Но Алексей удивился:
      — Я дожидался вас целый час.
      И кажется, не обманывал. Вот загадка! Должно быть, у кого-то из нас остановились часы. Скорее всего у него, мне-то с домашним распорядком трудно перепутать время.
      На дачу пошли. Тут у него разложены книги, бумаги.
      — Пишу потихоньку. Жалко, машинки нет. Я ведь привык на машинке. Мне пришло в голову писать от лица героини. Вы когда-нибудь вели дневник?
      Я смешалась, пробормотала что-то неразборчивое.
      — А она вела. Я имею в виду героиню. Представьте себе юную особу. Ее жизнь беззаботна, она делает записи в большую тетрадь, и записи эти полны радости жизни, детского счастья. Но вот однажды происходит нечто серьезное, характер дневника меняется, в нем появляются драматические ноты.
      — Такая будет книга? — спросила я.
      — Это очень трудно сделать. Надо перевоплотиться. Я вот смотрю на вас, Маша, вы могли бы вести такой дневник.
      — Нет, нет, — сказала я испуганно, — я не умею.
      Он засмеялся:
      — Хотите чаю?
      Мы пили чай.
      — Вы сказали, что книга про расставание. Так с кем же расстанется ваша девушка?
      — С кем? — Он задумался. — Этого я еще не знаю, — и добавил неожиданно: — Вероятно, со мной.
      — С вами?
      — Понимаете, Маша, есть сочинители, которые могут писать только о себе, потому что других не знают. Я, вероятно, принадлежу к таким. Уж если выведу героя, так обязательно самого себя, только в другом обличье. Вот и выходит, что героине придется расстаться со мной.
      — Ну а героиня? — сказала я. — Если вы умеете писать только о себе, значит, она не получится?
      — Почему? Героиня тоже в некоторой степени может быть мной.
      — Значит, вы расстанетесь с самим собой! — заключила я.
      Он засмеялся:
      — Вероятно, вы правы. Ах, Маша, когда вижу вас, делается как-то легче.
      И тут я осмелилась спросить:
      — Вам тяжело?
      Он не сразу ответил. Подошел к окну и смотрел некоторое время.
      — Тяжело мне, Маша.
      Так вот мы поговорили. Интересно с этим человеком! Он необычный, иногда с ним что-то странное происходит, он принимает меня за другую. О дневнике говорил. Совпадение? Сегодня он выглядел гораздо моложе, ему идет рубашка с открытым воротом. Шея крепкая, голова красиво посажена и плечи широкие.
      На прощание просила что-нибудь почитать. Принялся копаться в книгах.
      — Мне бы хотелось что-нибудь ваше, — сказала я.
      — Но что же вам дать? — Он выглядел растерянным. Взял в руки папку, положил на место. — У меня ничего нет.
      Так уж и ничего! Вон папка какая пухлая. Улучила момент, вытащила оттуда несколько сложённых поперек листочков и унесла домой. Оказалось, это стихи. Так он и стихи сочиняет!
 
      22.30. Читала стихи. Мне нравится! Здесь целый цикл «Календарь», надо бы переписать в тетрадку, ведь листочки надо положить на место.

      Сегодня насыщенный день. Дедушка привез голландца, господина Брунинка. К моему удивлению, голландец не был коренаст и не обладал большим красным носом. Он даже сравнительно молод, где-то между тридцатью пятью и сорока, сухощав, отменно воспитан. Мне, например, поцеловал руку. Я с честью выдержала испытание и руку подала, кажется, правильно.
      Господин Брунинк хорошо говорит на английском и по-русски немного, так что разговор велся на двух языках. Я не подкачала! Почти все понимала и даже сумела вставить несколько фраз. Дедушка не отпускал меня ни на шаг и сообщил Брунинку, что я интересуюсь историей Нидерландов.
      — О! — сказал учтивый голландец.
      Как видно, домашние всерьез решили сделать из меня специалиста по Голландии. Я подозреваю, что и Брунинка дедушка зазвал на дачу из-за меня. Они ужасно серьезные, эти иностранцы, и всему верят. Брунинк тотчас обещал прислать мне книги, проспекты. Спрашивал, какой период истории я предпочитаю. Средние века, ответила я твердо. Дедушка одобрительно покивал.
      — Пластинки достал с помощью господина Брунинка, — сказал он со значением.
      Я выразила благодарность.
      За обедом они говорили о делах. Кажется, этот Брунинк собирается переводить дедушкину монографию. Вот было бы здорово! У меня честолюбие разгорелось. Уже видела себя гуляющей по Лейдену или Амстердаму с букетом бархатных черных тюльпанов, полученных от поклонника. Красота!
      Целый день возилась с голландцем. Устала ужасно. Все время напрягаешь внимание, слух, стараешься предупредить каждое желание. А голландец все оглядел и обнюхал. По поводу можжевелового куста сообщил, что в Брабанте пьют чудесную можжевеловую водку. Даже дырку в заборе заметил и разглядел Черную дачу. Очень дотошный, но симпатичный. Глаза таращит по-детски, все ему нужно, обо всем спрашивает. Даже рецепт пирога с малиной у мамы выудил.

      Снова беспорядочный день. К тете Тусе нагрянули приятельницы. Дождик лил, поэтому сидели дома, сбежать не было никакой возможности. Сейчас уже вечер. Домашние смотрят внизу телевизор, а я читаю «Календарь». Он начинается «Октябрем» и «Октябрем» кончается, много зачеркнутых строф, так что нужно еще разобраться. Что ж, начну переписывать потихоньку.

ОКТЯБРЬ

 
Окончилось все так, как начиналось,
и на губах осталось только малость.
 
 
Горят жаровней красные дубы,
и листьями в замшелый ком избы
бросает сад из своего жилья.
Октябрь стреляет в небо из ружья,
и яблоко забытое, сухое
на землю падает, дыхание тая.
 
 
Опять, опять пора моя уходит,
когда добычей обагренных птиц
охотник меднополый верховодит,
он бродит по земле, не различая лиц.
 
 
Найдем слезу скупую на щеке
и вновь заметим силуэт знакомый,
дурманящий аллею вдалеке
по слабой линии пути от дома.
 
 
Прощай, прощай!
Смятенье началось.
С ума сошли от золота ограды.
По-царски вышел на поляну лось,
не отводя задумчивого взгляда.
 
 
И на скрещенье влажных глаз
дрожит разрез холодного пространства,
оставленный дожившим до угла
напоминаньем медленного танца.
 
 
Так шаг ее стремился от беды,
так шарф ее скрывал озябший голос.
Горят жаровней красные дубы,
роняя уголь раскаленный в горло!
 
 
Сады легко лишаются листвы,
но легче сад лишается любимых.
Октябрь стреляет.
Мимо, мимо!
А кровь течет из головы.
 

      Довелось сегодня подслушать. Вовсе и не хотела. Направлялась на Черную дачу, а лавочка за кустом у меня вроде пересадочной станции. Тут я сижу некоторое время, смотрю, все ли в порядке.
      Ветер сегодня неистовый. Метался туда-сюда, то вправо сдует листву, то влево. Я и не слышала, как подошли Костычев-старший и мама. Ветер «забросил» ко мне разговор. Что ж было делать? Встать и пройти мимо? Не желаю, мол, слушать ваши личные беседы. Я так и осталась на лавке с неуютным чувством, что могут раздвинуть ветки и увидеть меня.
      Костычев: Вот и сказал тебе, Нина...
      Мама: Спасибо.
      Костычев: Сколько я ждал от тебя! Ты вспомни, Нина. Стихи переводила, и как! Но самое главное...
       (Ветер относит слова.)
       Мама что-то бормочет.
      Костычев: Мне кажется, дочери и не представляют, на что ты способна.
      Мама: Была...
      Костычев: Нужно как-то иначе, иначе, Нина! У вас такой обеспеченный дом.
      Мама: Что ты хочешь сказать?
      Костычев: Никак не могу совместить эти мраморные изваяния, французские речи, весь ваш бомонд... (Порыв ветра.)
       Мама отвечает.
      Костычев (раздраженно): Да я не знаю! Но тут что-то не так! Есть ценности, Нина! Кто ты сейчас для своих дочерей? Безропотная домашняя служка? Пройдет несколько лет, совсем превратишься в наседку.
      Так и сказал: «в наседку». Мама стала возражать взволнованно, но ветер совсем растрепал ее речь, только отдельные слова доносились. И разговор их дошел до перепалки.
      Мама: Чего ты хочешь от меня, чего?
      Костычев: Нельзя, так нельзя, Нина!
 
      Я расстроилась, даже на Черную дачу не пошла. Что ему нужно? Зачем вмешиваться в чужую жизнь? Со стороны легко рассуждать. Сколько раз я слышала: обеспеченный дом, мраморные изваяния. Между прочим, мраморные изваяния только мешают, повернуться негде. И еще хочет, чтоб дедушка устроил его на работу!

НОЯБРЬ

 
Мы отдохнем, конечно, отдохнем,
поскольку осень в трубочку свернула
пергамент неба и свечу задула,
огонь любви уже не виден днем.
 
 
Еще слезы прозрачное зерно
не набухает в колоске ресницы,
наивным крышам белый мальчик снится,
и онеметь готовится окно.
 
 
Надень коньки, любовь моя слепая,
и прокатись по вензелю пруда,
пускай в тебе, вздымаясь и вскипая,
возникнет нежных слов белиберда.
 
 
Их не услышит девочка в платочке,
бредя по лесу с шариком любви.
Глаза застыли, в небе гаснут точки,
хоть птицами, хоть прахом их зови.
 
 
Ах, осень, что же будет с нами,
когда зима в свой колокол пробьет
и небеса продрогшими дымами,
как серую мантилью, подобьет.
 
 
Вот здесь опала куча мокрых листьев.
Сюда, ко мне, прижмемся и вдохнем
весь этот мир, свернувшийся по-лисьи,
и отдохнем, конечно, отдохнем.
 

      Завтра все расскажу. Спать, спать!

      Вот как было вчера.
      После обеда отключили свет, пришлось чайник греть на керогазе. Небо заволокло, и к десяти стало темней, чем обычно. Пришлось зажигать свечки. Все разбрелись по своим комнатам. Днем не смогла побывать у Алексея, потому что ездила с папой за продуктами. А к ночи решилась на безумный шаг. Погасила свечку, сделала вид, что сплю, а сама потихоньку выбралась из дома. Лестница ужасно скрипит. Приготовилась сказать, что иду по своим делам. Аня уже почивала, сопела вовсю.
      Я чуть не упала на корнях, мокрые ветки хватали за платье, но страшно не было, ужасный восторг разгорался в душе. Три дня его не видала, читала его стихи!
      И вот я влетала на Черную дачу, как на свою. Дверь распахнулась, а он сидел в кресле лицом к двери, и глаза лихорадочно блестели. Я увидела, что с ним опять произошло это. Я и раньше понимала, что странные его обращения ко мне не просто следствие температуры. Он принимал меня за другую или хотел принимать, он жаждал говорить с той, которую потерял.
      Он встретил меня в нетерпении, но не поднялся с кресла. Слегка охрипшим голосом произнес:
      — Я тебя ждал. Ты промокла?
      Я видела, c ним случилось это, и я подчинилась невольно, не в силах разрушить мираж, подогретый мерцанием свечи.
      Он смотрел на часы и был очень нервный.
      — Ты опоздала на час. Опаздываешь больше и больше. И наконец наступит момент, когда не придешь совсем.
      Он встал и начал ходить по комнате.
      — Ты знаешь, что для меня этот час? Сплошное мучение. Сначала проходит десять минут, пятнадцать, я думаю, что ты просто вышла попозже. Но вот полчаса, и я стараюсь убедить себя, что плохо ходит автобус. Но через час понимаю, ты просто не очень спешишь. Быть может, совсем не придешь и все будет кончено. Да, так и случится, я знаю.
      Он ходит и ходит по комнате.
      — Что же ты молчишь? Молчать ты умеешь. Но есть молчание, а есть немота, и ты немотствуешь. Ответь же прямо, ты разлюбила?
      — Нет, — бормочу я.
      — Похвально! Раньше выпытывать не приходилось. Ты сама повторяла: «Люблю, люблю тебя, люблю!» И ты говорила: «Единственный мой, ненаглядный, желанный!» Писала, в конце концов!
      Он кинулся к столу, схватил бумагу и бросил мне:
      — Читай же! Разве не ты писала?
      Я посмотрела на листы, они были чистые.
      — Так много слов, и все лживы, — пробормотал он. — Впредь научись говорить поменьше. Зачем ты пришла, скажи мне, зачем? Что нужно тебе от меня? Ты похожа на изваянье.
      Он ходил вокруг меня, бросал отрывистые фразы, а я сидела не в силах подняться. Такое напряжение шло от него, что я почувствовала слабость.
      — Явилась из чувства сострадания? Ну, отвечай! Отвечай же, задумала бросить меня?
      — Нет, — еле слышно сказала я.
      — Гуманное создание! Ты малодушна, у тебя никогда не хватало сил сказать правду. Ты обманываешь меня и его обманешь, я уверен, но, прижатая к стенке, ты и там будешь лепетать свое «нет». Но сегодня так просто тебя не отпущу, ты скажешь правду. Ты любишь его? Отвечай!
      Я молчала. Он бросился ко мне с искаженным лицом и схватил за руку.
      — Любишь его? Говори!
      Я заплакала. Он больно сжал мою руку, он испугал меня.
      — Ты плачешь? — пробормотал он. — Что такое? Ты плачешь?
      Сразу обмяк, опустился передо мной на колени:
      — Я виноват. Прости же меня, прости.
      Уткнулся головой в мои ноги, притих.
      — Хорошо бы как раньше, — сказал он. — Но прошлое не вернешь. У меня голова идет кругом. Я лягу.
      И упал на диван.
      — Я знаю, когда проснусь, тебя уже не будет. Но что же делать, что делать, любимая...
      Он закрыл глаза. Я смотрела на его измученное лицо, потом притушила свечку и ушла к себе. Долго не могла уснуть. Вот и сейчас не сплю. День прошел как в тумане. Куда-то ходила, что-то ела, читала, разговаривала. А он неотступно стоит перед глазами.
      Боже мой, что делать! Кажется, я влюблена. Влюблена, а он любит другую. Что же мне делать, что?

ДЕКАБРЬ

 
Уже зима,
и в уличных санях
катается автобус на коленях.
Но вот повеет к ночи, и в меня
едва пахнет молчанием весенним.
И запахом полночной темноты,
и чернотой промокшего бульвара,
простором улиц вместо пустоты,
и вместо неба царственным провалом,
в котором звезды, немы и чисты,
своей не понимают высоты.
 
 
Царят легко, таинственным мерцаньем
напоминая серебристых мух
и поражая обнаженный слух
отсутствием нездешнего звучанья.
 
 
И маленький, под звездами один,
я мир сомнений чувствую в груди.
О ты, весна, вернувшаяся в зиму,
о рана, неукрытая моя,
зачем ты бередишь свои края,
когда молчанье звезд неотразимо?
 
 
Когда владеет запах темноты,
а тишина имеет звук лишенья,
когда мне плакать хочется, а ты
уходишь, не оставив утешенья.
 
      Образные стихи. Мне кажется, их мог написать человек, который много страдал.

      Но разве это любовь? Я представляла любовь как радость, а мне печально. Не могу не думать о нем. И все эти стихи, его страдания. «Она его за муки полюбила». Пожалуй, не стоит ходить на дачу. Чем это кончится? Он слишком взрослый, я не пойму его бед. Да и нужна я ему для того, чтобы скрасить тяжелые минуты. Который день капает дождик. Небо совсем бестелесное, откуда берется вода?
 
      18.00. Но все же пошла. Он радостно меня встретил.
      — Маша! Мне снилось вчера, что вы приходили!
      Хорошенький сон! У меня синяк на запястье.
      Спросила его, как движется книга.
      — Ах, Маша, никак. Я завяз.
      Я выразила мнение, что писать от лица девочки трудно. Он согласился:
      — Очень трудно. Вы мне поможете. Подскажете, что не так. Я бы хотел создать достоверный портрет. В сущности, это книга об одном человеке.
      — О вашей знакомой?
      — Мм... больше, чем знакомой.
      — Но, может быть, ей и стоит показать... насчет достоверности, — предложила я храбро.
      — Тот человек умер, — кратко ответил он.
 
      Вот, значит, как! Теперь мне понятно. Потерять близкого страшное несчастье. Мне еще не доводилось, а ведь придется. С ужасом думаю об этом.
      Дома села за инструмент, очень хотелось играть. С Аней говорила немножко, но думала о своем, невпопад отвечала. В постель забралась довольно рано. Сейчас стараюсь заснуть.

      Домашние затеяли прогулку с пикником в лесу, решили дойти до деревни Сьяново, там хорошее озеро и большой лес, но внезапно повернули в луга к поселку журналистов. Здесь, на просторе, посреди небольшой рощицы, и затеяли пир. Разложили бутерброды, открыли напитки. Тетя Туся хозяйничала, не умолкая ни на минуту.
      С нами был Дима. Сегодня он оживленный, все время говорил с Аней. Даже обидно стало. Попыталась вмешаться в их разговор, но сестрица так полыхнула на меня глазищами, что я отлетела в сторону.
      — Как твои этюды, деточка? — полюбопытствовала тетя Туся.
      Отговорилась. Лежала и в небо смотрела. Взгляд начинает бежать в вышину и, кажется, вот-вот достигнет сокрытого, тайного. Папа читал книгу, мама собирала цветы. Я спросила:
      — А ты когда-нибудь писала стихи?
      — Все пишут, — уклончиво ответила мама.
      — Я не пишу.
      — Влюбишься и напишешь.
      Я снова смотрела в небо. Могла бы сказать, вот и влюбилась, а стихов не пишу. Впрочем, так ли уж верно, что я влюблена?
      — А папа писал?
      — Спроси у него.
      Но я задала ему вопрос более каверзный. Что такое смерть? Как он относится к смерти? Папа взглянул на меня удивленно. Смерть — это некий предел, черта, через которую каждому приходится переступать, ответил он. А что за этой чертой, за этим пределом? Есть ли другая форма существования? Это не важно, ответил папа. Если она и есть, то не имеет связи с нынешней, а это все равно, что нет. Значит, если умирает близкий человек, ты никогда и нигде больше не встретишься с ним, даже если отправишься следом? Возможно, возможно, ответил папа. Впрочем, он не ручается. Не ручается за то, о чем не имеет ясного представления. Ты не имеешь представления о смерти, папа? А что тебе, собственно, взбрело в голову, Маша? Никто не имеет о смерти ясного представления, и слава Богу. Он снова уткнулся в книгу. Тетя Туся взволнованно с ним шепталась, а папа заключил спокойно: «Взрослеет».
      Итак, я взрослею. Меня занимают сложные вопросы. Впрочем, так ли занимают? Ожидала я от папы вразумительного ответа? Получила его? Не получила и не ожидала. Папа лежит на траве и читает, он может лежать и читать часами. Мама собирает цветы молча. Можно собирать цветы и молчать веками. Что дальше? То ли самое отражает их душа? Душа папы — спокойное чтение, душа мамы — молчаливый сбор цветущих растений. Мир и покой, молчание. Мои вопросы о стихах и о смерти не просто вопросы любознательной девочки. Что-то другое. Возможно, мне хотелось всколыхнуть это благообразие, стать возмутителем спокойствия. Не получилось.

ЯНВАРЬ

 
I
Белым-бело.
Провисло в поле небо.
Под ним, сермяжным, снег еще белей.
Все неподвижно, панорама стынет,
лишь там, вдали, по ниточке дороги
к полоске леса движется возок.
 
 
II
Зима.
Стеклодувное царство.
И в каждом сосуде сквозит
блестящее личико солнца.
И в каждом, саду ерундит
белашка по имени Иней.
Он, ножки повесив, сидит,
он в синее небо глядит
и медленно перебирает
пустые стекляшки свои.
А в них, бестелесен и таен,
дух жизни весенней запаян.
 
 
III
Без шума ночь сотворена,
глядит желток окна.
Молчит и к прутьям рамы жмется,
а звезды виснут из колодца,
где нет ни облака, ни дна.
И в целом мире я и ты,
и в целом мире только звезды
туманные свивают гнезда
для нашей стынущей мечты.
 

      Он рассказал про книгу.
      Девочка живет в большой дружной семье. У нее безмятежное детство. Она способная, от нее ожидают многого. Влюбчива, часто увлекается. Но вот она взрослеет, и жизнь предстает во всей сложности. Обнажаются проблемы в семье. Способности так и остаются в задатках. Влюбчивость оборачивается тем, что она не в силах полюбить по-настоящему. Словом, драма. Интересно, в какой мере эта книга связана с жизнью Алексея? Вероятно, в немалой.
      Мы вышли на участок. Тут есть два-три места, откуда видна улица. Я глядела опасливо. Не заметил бы кто! У меня уже накопилось столько тайного, что не представляю, как это может открыться.
 
      18.00. Если быть точной, то сейчас 18.07. Я и жизнь в дневнике округляю. Не дается она слову, на бумаге выходит нечто иное, более гладкое. Я вот сейчас перечитала последние записи и нашла, что по ним трудно представить Алексея. Нет его портрета. Что толку описывать цвет волос, фигуру, глаза. Нужна метафора. Это правильно, например, что Стасик Потапов похож на птичку. Но не всегда подберешь такое прямое сравнение. Мама тоже порой напоминает мне птицу, особенно когда вижу ее профиль. Большую черную птицу, устремившую отрешенный взгляд в никуда. Дедушка со своей маленькой седой головой и прекрасной осанкой похож на вельможу с литографии прошлого века. Еще точнее, просто на литографию. Именно литографии нашего дома, не масло, не фарфор и не бронза, связаны у меня с образом дедушки. Самый верный признак тети Туси — постоянное поблескивание ее очков. Когда тетя Туся дома, все комнаты наполняются взблескиванием и речами, тоже как бы взблескивающими. Блеск суховатый, педантичный. Ну а папа? Когда он угрюмый, похож на камень, висящий над обрывом. А когда оживлен, почему-то напоминает запорожца, пишущего письмо турецкому султану. То же размахивание руками, жаркие сумбурные речи... Аня — то волчонок, то ласковая покорная собачонка...
      Кого же напоминает мне Алексей? Он просто напоминает. В этом вся суть. Мы словно встречались с ним в прошлой жизни, а теперь я стараюсь его разглядеть, узнать. Кого же напоминает мне Алексей? Он напоминает.
      Сегодня я философски настроена.

      Утро. Сегодня летала во сне. Счастливый такой сон!
      Был летний вечер, закат. Вдали белый, в отчетливых искрах замок, зелень холма. Все очень ярко, как на картине. И я лечу, отрываюсь от земли понемногу, все выше и выше. Какое счастье! Хочется петь. Но что-то подсказывает в глубине сознания, что это сон. Пускай, говорю я себе. Если сон, то сейчас, достигнув границы тени, я не почувствую светового всплеска. Вон там яркий коридор заката. Я подлетаю, пересекаю эту черту и... вся ослеплена медным горением! Выхвачена из темноты солнцем, как блестящий самолетик! Вот вам и сон...
      Счастье, испытанное во сне, переходит в явь. Так радостно вспоминать! Буду ждать следующего полета.
 
      21.00. Я в Москве. Дедушка достал билеты на французский фильм, и мы всей толпой ходили. Картина пустая, сплошная стрельба, убийства. Я устала и ничего не поняла. Так разболелась голова, что мама решила остаться со мной в Москве, остальные отбыли на дачу.
      Мама дала мне таблетки, а сама отправилась навестить Вотковских. Я не против, люблю бывать дома одна. Играла, наслушалась музыки вдоволь.
      Звонила своим, но никого не застала. Все разлетелись в разные стороны. Атаров в Крым уехал с родителями, Виталик куда-то в деревню. Я даже Потапову звонила, но никто не ответил. Странная у меня натура. Казалось бы, целиком занята Алексеем, ан нет, и остальных не хочется терять из виду. Тому словечко, этому взгляд. Не забывайте Машу! Диму слегка запустила. Вернусь на дачу, обязательно с ним погуляю, скажу что-то ласковое. Они, кажется, с Аней спелись, меня это почему-то вовсе не радует.
 
      Об Алексее думаю. Конечно, он не лишен странностей. В моих глазах это придает ему значимость. Если уж честно, думаю о нем без конца, просто из головы не выходит. Скорей бы увидеться.
 
      Небо светлеет. Уже около двух. Мама пришла очень поздно, я волновалась. Даже Вотковским звонила, но те удивились, услышав про маму. Интересно, где она была? Вид у нее виноватый и возбужденный одновременно. Даже музыку поставила. Небывалый случай. Потом села ко мне на постель, и мы разговаривали. Не могу сказать, что о важном, но как-то тепло, задушевно. Давно этого не было. А когда уходила, на глазах ее блеснули слезы. Что с мамой такое? Всегда сосредоточена, затворена, а сегодня приоткрылась, и там обнаружилось что-то жалобное.
 
      Я стала бояться за тебя, мой дневник. Вдруг доберутся и все прочитают? Вообще-то в семье у нас это не принято, но мало ли что... Сегодня в Москву тетрадь с собой потащила. Надо придумать на даче тайник. Спокойной ночи!

      Совсем забросила перевод и книги, даже Гамсуна не дочитала. Слоняюсь без дела, думаю об одном. Диму хотела повидать, да не встретила. Аня тоже все пропадает. Может, с Димой?
      Между прочим, Алексей уже месяц на даче, а разговоров о нем не слышно. Неужто никто не заметил? Тихо живет мой гусарский поручик. Я сегодня к нему пришла, да не застала дома, а на столе записка: «Маше. Прошу Вас пожаловать завтра с визитом после обеда». Что ж, пожалуем!
      Я сегодня вялая, голова все болит, на душе томление. Никак не пойму, что происходит. Неужто я вправду влюбилась? Беспрестанное думанье о человеке — это и есть любовь? Неги в душе не чувствую, лирические слезы не орошают век, просто думаю. И это любовь? Скудновато.
      Дождик пошел. Надо бы чем-то заняться. До сна еще целый вечер. Стихотворение «Февраль» содержит всего лишь одну строфу.

ФЕВРАЛЬ

 
Среди листков календаря
ты не отыщешь февраля.
Февраль забытый месяц, ибо
он дня лишен, тепла и нимба...
........
 

      Что было сегодня! Голова идет кругом.

      Вчера дождило весь день. После обеда решилась на отчаянную ложь. Надела плащ и сказала, что иду к Патрикеевым на другой конец поселка. Таня, мол, Патрикеева просила помочь с английским. С Таней за нынешнее лето я раза два лишь видалась и совсем не разговаривала. Наши домами дружат, поэтому решила, что номер пройдет. Тем более что тетя Туся блеснула очками и поддержала мое «благородное» начинание.
      — Товарищам следует помогать!
      На Черной даче меня ждал Алексей. И все было необычно. В комнате прибрано, чисто, несколько сумрачно от мокрого неба. Посреди маленький столик, на нем шампанское, торт, цветы.
      — Сегодня маленький юбилей, Маша. Месяц со дня нашего знакомства.
      И правда! Ведь он приехал семнадцатого. Мы сели за столик, смеялись и шутили.
      — Вот только пригласить некого, — сказал Алексей.
      Почему некого? А господина Блютнера? Эта идея понравилась, мы вежливо позвали старика. Тот кряхтел, отговаривался, ссылался на то, что плохо одет. Сюртуку, видите ли, сто лет!
      Мы тоже нашли, что наши одежды не слишком парадны.
      — На чердаке лежит чемодан с реквизитом, — сказал Алексей, — возможно, удастся подобрать наряды.
      И мы подобрали! Алексей спустил вниз огромный чемодан, в нем столько всего оказалось. Он натянул синий китель с некогда золотыми нашивками, подвесил шнуры наподобие аксельбантов и превратился в офицера неизвестных времен. Я нацепила шляпу с вуалью и кисейный, на ладан дышащий шарф.
      — Недурно, недурно, — бормотал господин Блютнер.
      Мы пили шампанское! Не знаю, что на меня нашло. А тут гроза разразилась, потемнело за окном, потом затрещало, как будто рассыпался воз с дровами. И хлынул дождь. Алексей зажег свечи, стало совсем уютно. Мы болтали о всякой всячине, я совсем захмелела, а он смотрел на меня с нежностью и внезапно сказал:
      — Лучше бы я тебе подарил ту цепочку. Цепочка старинная. Я сомкнул ей на шее цепочку и думал, что сомкнул навсегда. Но нет, она ее разомкнула.
      — Разомкнула, — повторила я.
      — Да, разомкнула. — Он подошел к окну. — Ты бы не сделала этого.
      — Никогда! — сказала я и почему-то засмеялась.
      — Не смейся, — сказал он строго. — Я знаю, ты бы не сделала этого.
      Он положил мне руки на плечи. Пальцы коснулись шеи, и я замерла.
      — Маша, — сказал он, — обещай, что не оставишь меня.
      — Что? — пролепетала я.
      — В трудную минуту не оставишь. Хотя бы так.
      — Я и... не оставляю вас, — сказала я чуть жива.
      Он смотрел на меня и пальцами гладил шею.
      — Ну так давай поднимем бокалы, а господин Блютнер будет свидетель.
      Бокалы наши тихо сошлись. И тут я подумала, откуда бокалы? Наверное, он специально ездил в Москву. Я храбро выпила жгучий напиток. Голова совсем закружилась.
      — А теперь, — сказал он, — теперь...
      Грохнуло за окном! Он наклонился к моим губам. Не знаю, даже сейчас не помню, как это было. Совсем потерялась от страха. Да, он прикоснулся ко мне губами. Но был это настоящий поцелуй или просто... Нет, я совсем не могу сказать.
      Я кинулась прочь, помчалась, он что-то крикнул вдогонку. Шляпка слетела с меня, шарф зацепился за дерево. И слава богу, а то бы примчалась домой в таком виде.
      Уже на своем участке меня разобрал смех. Так и влетела к себе хохоча, упала на диван. Домашние воззрились на меня с изумлением.
      — В такой дождь! — воскликнула мама. — Ты что, не могла переждать?
      А я хохотала, остановиться не могла.
      — Что с тобой, Маша? Ты вся дрожишь!
      Они согрели мне чаю, заставили выпить.
      — Опять простудилась! — сказала мама.
      — Н-нет... — бормотала я.
      Уложили меня в кровать, я уснула.
 
      Сегодня прекрасно себя чувствую. Снова и снова вспоминаю ту сцену. Какой замечательный день, я счастлива, оглушена! Ты рад за меня, мой дневник?

МАРТ

 
А в марте снег черненым серебром
под синей ношей грузно оседает,
последняя зима моя седая
на небе обнажается ребром.
 
 
И горько на закат малиновеет,
и убывает в золотом дыму,
чей рот так сладок в марте, не пойму,
чья жизнь таким освобожденьем веет?
 
 
И снова парк врачует желтый мед,
и снова прут березы в монограммах,
какие запахи толпятся в рамах,
какое солнце в форточку плывет!
 
 
Как это ново, шею обнажая,
ломать сосульку над своим окном
и ледяное матовое жало
губами переделывать в вино.
 
 
Как это ново, позабыв невзгоду,
увидеть, что сомнений ворожба
кончается и девочку Свободу
к тебе подводит за руку судьба.
 

АПРЕЛЬ

 
I
Вечер.
Холодно и звонко.
Днем растаяло —
теперь фарфор.
И чугунный сад, и ветки,
тонкие, как звон железа,
в яркую ледышку неба
молча вставили узор.
 
 
II
Остёр и глянцев, как свирель,
под крыши катится апрель.
Там, как свеча, горит сосулька
и звонок капельный брем-брель!
 
 
Сосулька, ручки растопырив,
повисла книзу головой,
в ее груди стеклянный бой
отстукал трижды по четыре.
 
 
О, полдень! Царствуй и прости,
в тебя полжизни закатилось,
прими и окажи ей милость,
горячим снегом окрести!
 
 
Весна, всели надежду в нас,
верни нам детскую беспечность
и горизонта бесконечность
открой для сердца и для глаз!
 
 
А мы направимся к опушке,
там льдина бьется карасем,
и небо синей колотушкой
колотит тучный чернозем.
 
 
Какая взгляду панорама!
Какое новое житье!
И сердце, вставленное в раму,
уже стремится из нее.
 

МАЙ

 
Зеленый луг не то что зелен,
он просто только что родился,
и солнца жаркий колобок
сиянье учит назубок.
Как легок день, как воздух вкусен!
А новый лес бежит, бежит
и машет тонкими руками,
бросая небу карамельки
липучих листиков своих.
Как легок день, как воздух вкусен!
Май месяц в радости искусен,
прошло уныние зимы,
отныне понимаем мы,
что смена счастья и невзгоды
всего лишь прихоти природы.
 

      Новость у нас. Едем на несколько дней в Прибалтику. Это летний подарок дедушки мне и Ане. Конечно, здорово, в другое время я бы плясала от радости, а тут... Домашние, конечно, заметили. Они готовили сюрприз, а я выслушала известие с постной физиономией. До того ли теперь?
      Завтра уезжаем в восемь часов на «Латвии». Так неожиданно! С утра, конечно, в Москву. Собираться. Мама хотела сегодня поехать, но я воспротивилась. Наговорила бог знает чего и Таню Патрикееву вновь приплела с английским. Сама побежала к Алексею.
      Волновалась ужасно! Как встретит меня? Как держаться? Целовались мы или нет? Помнит ли, о чем говорили? Столько в голове крутилось вопросов, так нервничала, что подгибались колени.
      А он встретил меня какой-то рассеянный. Дрожащим голосом сообщила, что уезжаю в Юрмалу.
      — Жаль, жаль, — сказал он весьма равнодушно.
      У меня внутри все оборвалось.
      — Вот и отдохнете, — сказала я, — никто вам мешать не будет.
      Он улыбнулся:
      — Да вы мне не мешали, Маша. — Опять на «вы»! Наверное, жалел о случившемся. Я чуть было не выпалила: «Не беспокойтесь, я все позабыла». Ни словом не обмолвился о вчерашнем.
      — В Юрмале хорошо. Советую вам гулять берегом моря. Идите далеко, далеко, пока не перестанут встречаться люди.
      — Спасибо, — сказала я и чуть не заплакала.
      — Привезите мне оттуда морской камушек, — попросил он.
      И тут я не выдержала:
      — Вы уж к тому времени позабудете обо мне.
      — Ну что вы, Маша! — холодная улыбка.
      — И напишете много хороших страниц.
      — А! — Он махнул рукой. — У меня ничего не выходит.
      — Это потому, что вас отвлекают.
      — Кто? — спросил он удивленно.
      Боже мой! Совсем другой человек! Глаза равнодушные, голос холодный.
      Прибежала домой, зарылась в подушку. Вот вам и первый поцелуй, вот и любовь! Для него ничего не значащий случай, а я-то размечталась, дуреха.
      Только заснула, как он явился перед глазами и произнес: «Лучше бы я тебе подарил ту цепочку». Вскочила, сердце колотится. Быстрей бы уехать, быстрей! Мне очень нехорошо.

      17.00. До поезда три часа. Все уложено, скоро состоится прощальное чаепитие. Едем «малым» составом. Папа, мама, мы с Аней. Дедушка и тетя Туся провожают. Мы уже благодарили деда. Я изо всех сил крепилась и улыбалась. Тетя Туся бросала негодующие взгляды, ей казалось, что я недооцениваю значимость поездки.
      Дедушка пребывал в хорошем расположении духа. Много шутил, смеялся.
      — Не забывай про голландский, — сказал он.
      Я пластинки еще не слушала, это, конечно, раздражает тетю Тусю. Ладно, приеду — займусь. Теперь у меня будет много времени. С Алексеем, наверное, все. Его равнодушие меня поразило.
      Взяла с собой «Повести Белкина».
 
      ...22.30. В поезде, на верхней полке. Качает, поэтому почерк корявый. Аня уже спит. Мчимся в Прибалтику. Его стихи со мной, в дневнике. Не удержалась и почитала. «Окончилось все так, как начиналось. И на губах осталось только малость». Вот именно. А сейчас мне почудилось, что вспомнила поцелуй. И губы его ощутила...

      Первый день на берегу Балтийского моря. У нас номера в Доме творчества. Дамский состав разместился в двухкомнатном, а папа получил просторный однокомнатный номер с гигантским рабочим столом. На этот стол он тотчас водрузил машинку и сказал, что надеется хорошо поработать. Весь папа в этом. Ну какая работа, если приехали отдыхать, да и то на неделю?
      Для начала выпили кофе в баре, а потом и обед подоспел. Я все по сторонам смотрела, и первый, на кого наткнулся мой взор, был юноша с поэтической фамилией Синекрылов. Оказалось, он вовсе не Анин одноклассник. Учится в другой школе и классом выше. Как же тогда попал на день рождения?
      — Так он брат Людочки Синекрыловой. Тот самый, который твою фотографию видел и все мечтал познакомиться.
      А! Я вспомнила эту романтическую историю, весьма давнюю. Аня тогда надо мной подшучивала, а потом все забылось.
      — Так это он? Что же ты мне не сказала?
      Аня пожала плечами и произнесла ядовито:
      — Это герой не твоего романа. Он плохо учится и не говорит по-французски.
      Синекрылов со мной поздоровался, причем довольно развязно. Мы с Аней стали гадать, как он попал в Дом творчества.
      — У них, кажется, дядька в чинах, — сказала Аня.
      После обеда пошли по юрмальским магазинчикам, мелочей накупили. От Дзинтари возвращались берегом моря. Спокойный розовый закат, море уходит невесть куда, чайки кричат. Хорошо! Вспоминали прошлогодний наезд в Дзинтари. Ничего не изменилось, и море, и чайки, и краски заката все те же. Время застыло. Но я уже не та. С грустью ощущаю это. Я стала взрослой, детство уходит, картина мира становится сложней.

      Сегодня мама купила билеты на Потсдамский хор, и мы пошли. Концерт на свежем воздухе среди сосен. Так замечательно! Чудесное пение возносилось к вечерним облакам, и тени меняли окраску вполне в соответствии со звучанием хора. У меня было впечатление, что вся природа, прикрыв глаза, наслаждалась мессой Гайдна. Слезы на глаза навернулись.
      И снова пошли по песку, теперь в сторону Булдури. Все эти дни немного прохладно, мало кто купается, больше фланируют берегом моря. В Булдури сели на электричку и вернулись в Дом творчества. К ужину не успели, но папа принес нам в номер кефир и булочки.
      Этот Синекрылов везде нас поджидает. Он, вероятно, робкий, развязность его показная. Интересно, гитару привез? Мог бы и поразвлечь нас немного.
      В постели читала «Метель» и «Выстрел».

      Из нашей лоджии открывается прекрасный вид. Направо море, налево река Лиелупе. Она пользуется дурной славой, в ней многие тонут. Под лоджией зелень могучих дубов, а чуть дальше высокий шпиль собора. Соборные часы мелодично отбивают время.
      Сегодня тепло, ходили купаться. Вода, правда, холодноватая. Чтобы зайти в море по пояс, нужно брести довольно долго. Я помнила просьбу Алексея и подобрала ему камушек, такой смешной, похожий на мордочку котенка. Впрочем, сделала это просто так. Вряд ли пойду на Черную дачу, навязываться не хочу. А кроме того, ведь всякое чувство проходит. Сегодня мне, например, спокойней. Дачные переживания отдалились, дымкой заволоклись. Еще несколько дней, и все из меня выветрится. Я вот сегодня что-то по Диме скучаю. Нескладно получается с ним. Подумать только, ведь он мне читал стихи! Наверное, делает это нечасто. Уверена, что Аня его стихов не слыхала. Человек мне открылся, а я его оттолкнула. Нехорошо, обязательно исправлюсь.
      Папа все стучит на машинке. Кончает диссертацию? Ничего подобного. Он сейчас загорелся идеей выпустить сборник «Пушкин и Муза». Когда мы собирались у него «на чаёк», он целый час бегал по номеру, размахивая руками и с жаром доказывая, что все влюбленности Пушкина не что иное, как «поиск Музы во плоти».
      — Поиск Музы во плоти! — повторял папа. — Что же вы со мной не спорите?
      Мама смотрела на него с печальным отчуждением. Внезапно я поняла, что каждый из них давно живет сам по себе. Неужто все браки приходят к этому? Мне скоро шестнадцать, потом будет семнадцать и восемнадцать. Я не хочу, не хочу взрослеть! Меня страшит этот мир сомнений, разочарований. Страна детства такая прекрасная, светлая! Как удержаться в ней?
      Читала «Метель», и вдруг почудилось, что в моей жизни тоже произойдет путаница. Метель с дороги собьет, не туда завезут сани, но кончится все хорошо. Бурмина-то, между прочим, Алексеем зовут, а главную героиню — Машей. Но бедный Владимир! Несправедливо обошлась с ним судьба.

      Продолжаем жить. Сегодня наведались в Ригу. Бродили по старым улочкам. Мне понравилось! Обедали в кафе «Луна», а потом оказались в Домском соборе. Здесь выступал тот же Потсдамский хор в сопровождении органа. Замечательная акустика в этом соборе! Так все торжественно. Я смотрела на лица людей, они казались красивыми, одухотворенными. После концерта побродили еще. Мне приглянулась семейка средневековых домов «Три брата». Папа много фотографировал, не только нас, но и толпу. В Дом творчества вернулись к ужину, очень уставшие. Все эти дни не удавалось побыть одной, и я решила, что сегодня надо сбежать, уйти далеко по берегу, как советовал Алексей. Вытащила свой блокнот и объявила, что пойду «на этюды». Удачная все же придумка! Мне до сих пор верят. Страшусь лишь того часа, когда потребуют отчет. А отчитываться нечем!
      Пошла морем в сторону Яун Дубулты, но тут меня настиг Синекрылов. Он подошел с простодушным предложением:
      — Хочешь, покидаем камушки?
      Я спросила:
      — Ты здесь с родителями?
      — Один! — гордо ответил Синекрылов.
      — Как это?
      Он только засвистел в ответ и начал швырять камни в море.
      — Хочешь, будем друзьями? — спросил он.
      Только этого юнца мне не хватало.
      — А ты умеешь говорить по-французски? — спросила я нарочито строго.
      — Если хочешь, научусь, — ответил он.
      — Вот когда научишься, тогда и дружить станем.
      — Ладно, — сказал он и дурашливо засмеялся.
      А я пошла себе дальше и дальше, пока солнце не коснулось воды. Нашла еще один камушек для Алексея, похожий на крестик. Какой ему больше понравится?
      Когда возвращалась обратно, Синекрылов сидел на коряге и поджидал меня.
      — А я уже научился по-французски! — объявил он. — Парле ву франсе? Шерше ля фам!
      Я похвалила его за успехи. Странный все же парнишка. Плелся за мной до самого Дома творчества, свистел, убегал и прибегал снова. Совсем как маленький, а ведь перешел в девятый. Я, между прочим, заметила, что нравлюсь тем, кто моложе. С одной стороны, приятно, с другой — как-то глупо.

      Пятый день на берегу Рижского залива. Время такое насыщенное, кажется, давным-давно уехали из Москвы. Сознание наполнено плеском моря, шумом сосен, матовой белизной песка, запахами набегающих волн.
      Нашла листок клена, желтый, осенний, хотя еще лето, и положила к тем камушкам. На что я надеюсь? Он, конечно, забыл меня. Сама-то почти забыла. Только перед сном, как в немом фильме, крутится то вперед, то назад лента последнего месяца. Вот я сижу в кресле, он входит. Вот плачет, уткнув мне в колени голову. Вот обнимает меня. Да было ли все это? Какой-то сон, мираж, наваждение.
      Опять перечитала стихи. Встречаются очень печальные. Такая у него натура. Есть люди, которые любят страдать. А по-моему, надо делать все, чтобы избежать страдания. Стремиться к насыщенной жизни. Когда есть занятие, чепуха выходит из головы. По нынешним дням чувствую. Какая уезжала расстроенная, а теперь? Море, сосны и свежий воздух изгнали тоску. Теперь я спокойна, о своем «романе» вспоминаю с усмешкой. Какой там роман! Мимолетная встреча. Вот вернусь на дачу, а там меня поджидает новая записка от «неизвестного». В конце концов, обещал! И Дима наверняка скучает по мне. Нет, все-таки жизнь неплоха. Надо гнать из себя страдание и скуку.
      Между прочим, пишу на пляже. Сегодня теплый солнечный день, решили никуда не ездить, купаться и загорать. У меня уже есть чем похвастаться, под купальником тело гораздо светлей. Аня загорела меньше.
      Синекрылов ходит вокруг гоголем. Он стесняется мамы и не слишком-то вольничает. Мама сегодня веселая, завела знакомство с дамой из соседнего номера. Беседуют.
      Когда собрались уходить, Синекрылов подсунул записку: «Выходи к морю после ужина, я покажу тебе одну вещь». Интересно, что это он собрался мне показать?
 
      ...22.30. Ужас! Кошмарный Синекрылов! После ужина я так, любопытства ради, спустилась к морю. Он меня ждал и сразу потащил в сосны. Даже испугалась немного. Не сразу заметила, что рукав его рубашки окровавлен.
      — Смотри! — сказал он и завернул рукав.
      А там! Чуть в обморок не упала. Рука в крови, на ней бритвой вырезано МАША. Этим он хотел добиться моего расположения? Глупо, ужасно глупо. Только зря руку испортил. Теперь всю ночь будут сниться кошмары.

      Вчера не писала, такой суматошный день. Все нужно было успеть. В Ригу съездить, купить сувениры, искупаться. А вечером в нашем номере допоздна сидели гости, мамина новоиспеченная знакомая и ее друзья. Разговоры были неглупые. Я все на маму дивилась. Лишенная домашних забот, она переменилась, даже румянец на щеках заиграл.
      Сейчас уже в поезде. Катим в Москву. Хорошие были деньки, есть о чем вспомнить. Вот только «кровавый» роман с Синекрыловым омрачает картину. Я Ане рассказала, та посмеялась. А мне не смешно, совсем не смешно.
      За окном мелькают чистые латвийские леса, поля, на них коричневые коровки. Чем ближе к востоку, тем меньше ухоженности в пейзаже. А мне по душе наша российская запущенность. Где тут в Прибалтике встретишь Черную дачу, по пояспогруженную в одичавшие кусты и незнакомые растения.
      Эх, Черная дача! Странный был все-таки месяц в моей жизни. Что же оставшееся лето покажет?

      В Москве. На дачу сегодня не поехали, решили завтра с утра. У меня элегическое настроение. Приятно было вернуться в Москву из Риги. От узких каменных улиц в наш белый девятнадцатый век. Ходила по Староконюшенной части, особняки разглядывала, изучала дворы. Иногда возникало ощущение, что когда-то я здесь была. Не пять и не десять лет назад, а гораздо раньше, в том же девятнадцатом. Чувство такое острое! Вот-вот распахнется окно и тебя позовут. Страшно признаться, но за шторами этих окон мне чудилось и еголицо. Значит, еще не кончено? Не избавилась от наваждения? Сердце сжимается. Ведь знаю, чувствую, ничем хорошим это не кончится. Остаться бы в Москве, не ехать на дачу. Если он провожал холодно, то сейчас вообще не узнает. Неделя прошла, всего-то неделя, а мне кажется, год миновал. Я ненормальная.

      И снова я счастлива! Он меня не забыл!
      На дачу приехали днем, соорудили обед из консервов, пошли купаться. Конечно, речушка наша не Рижский залив, но приятно вернуться к пенатам!
      Я вся дрожала от нетерпения. Пока наши нежились на пляже, я сочинила, что болит голова, она и вправду немножко болела, и помчалась домой. Еще через несколько минут была на той стороне. Ноги подкашивались, когда подходила к дому. Но в комнатах его не оказалось. Я растерялась. Так долго готовилась, собиралась с духом, а его просто нет.
      Обессиленная, повалилась в кресло, книгу в руки схватила. Может, уехал совсем? Может, с ним что-то случилось? Но тут дверь отворилась, и он вошел. Я вскочила ни жива ни мертва. Он застыл на мгновение, потом подошел ко мне, обнял:
      — Маша! Как я тебя ждал!
      Он был взволнован.
      — Нет, вы не ждали меня, — бормотала я, — вы забыли...
      — Забыл! Да я только о тебе и думал.
      Я вручила ему два камешка и листочек.
      — Мне нравится этот, — он взвесил на ладони крестик. — Впрочем, и другой неплох. Похож на звериную мордочку.
      Он стал расспрашивать о поездке, просил рассказывать обо всем. И я рассказывала. О солнце, лежащем яблоком на белом столезалива. О соснах и ангельском пении хора. О мерном бое часов, о ночном дыхании моря. О том, как однажды в темноте прикатила на пляж машина и смело поехала в воду. Фары ее светили далеко, аж до самой Швеции. Мне казалось тогда, что это живое существо. Каждую ночь оно забредает в море, вглядывается, ожидает.
      — Да, — сказал он задумчиво. — Этот берег странное для меня место. Я ведь намекнул когда-то, Маша, что бывал в Юрмале. И всегда там что-то терял. Вернее, кого-то. Я возвращался в Москву, и оказывалось, что тот, кто меня провожал, уже не приходил встречать. Я посылал оттуда письма, они не доходили. Я звонил и слышал равнодушный голос. Бывало наоборот. Не я, а близкий человек уезжал в Юрмалу. Но суть оставалась той же: я терял человека.
      — Наверное, вы очень рассчитывали на мою поездку, — храбро сказала я.
      Он засмеялся:
      — Ты ведь представить не можешь, как я нервничал. Думал, неужто и в этот раз?
      — Не повезло, — сказала я со вздохом.
      Он смеялся, а потом серьезно сказал:
      — Маша, нам нельзя расставаться. Нет, правда, почему все должны расставаться?
      — А как же книга про расставание? — спросила я. Он заходил по комнате.
      — Я напишу все, что знаю о расставании, и, может, тогда оно обойдет нас стороной.
      — До осени еще целый месяц, — сказала я, — а там вы уедете.
      — Ну и что? Разве только на даче можно встречаться?
      — Я буду в школу ходить.
      — Найдем время!
      Я только вздохнула.
      Он обнял меня и посмотрел в глаза.
      — Тебе хорошо со мной?
      — Да, — ответила я.
      — Так зачем же нам расставаться?
      И он приблизил ко мне губы...

ИЮНЬ
(Песня)

 
Холодные звезды на небе горят,
молочная тьма одурманила сад,
любимые спят, не тревожьте их сон,
пускай до зари они спят.
 
 
Июньская ночь, быстролетная ночь,
как время вернуть, как судьбу превозмочь,
где силы найти, как беду отвести,
кому нам промолвить «прости»?
 
 
Июньская ночь осторожна, как лань,
и наша любовь неотложна как дань,
любимые спят, не тревожьте их сон,
а лунный хрусталь невесом.
 
 
Любимая спит, на подушке рука,
рассыпанной прядью накрыта щека,
и там, где луна озарила лицо,
бросают невнятную тень облака.
 
 
Июньская ночь, о июньская ночь,
как время вернуть, как судьбу превозмочь,
где силы найти, как беду отвести,
кому нам промолвить «прости»?
 
 
Молочные звезды не сходят с небес,
застыли в молчании роща и лес,
деревья не спят, но июньский дурман
меж ними стоит, как туман.
 
 
Так длись до рассвета, июньская ночь,
пускай отлетают сомнения прочь,
пускай на крылатом созвездье Пегас
надежда домчится до нас...
 

      Понедельник, вторник, среда, четверг и так далее. Дни закрутились колесом, фонтаном брызнули в небо. Дни моего счастья.
 
      — Скажи мне «ты».
      — Ты...
      — Всегда говори мне так.
      — Я не умею сразу.
      — Пускай не сразу. У нас вся жизнь впереди.
 
      ...А дни замечательные! Небо синее, сосны телесного цвета. Теласосен вокруг. Ветер налетит, листва вскинется и покажет серебристую изнанку. Как хорошо! Мир принял наш союз.
 
      Каждый день, каждый день мы видимся. И все дольше. Дома пытались устроить сцену, но я сделала томный взор.
 
      — Мама, бывают моменты...
      Она удивилась, но промолчала. Решила, что я провожу время с Димой. Они шепчутся, поглядывают на меня тревожно, но вовсе не подозревают, что этосерьезно. Тетя Туся остекленела совсем, пронзает меня нестерпимыми взорами и хочет промолвить: «А как же голландский? Неблагодарная!»
 
      — Давай скажем это слово.
      — Какое?
      — Единственное! Мне хочется сказать это слово.
      — А вам часто приходилось говорить?
      — Приходилось...
      — Значит, оно не единственное.
      — Нет. Это слово единственное.
      Он говорит:
      — Как хорошо мне с тобой! Уютно, покойно. Дай мне руку. Маленький теплый ковшик. Смотри, он целиком умещается на моей ладони. Маленький ковш. Ковш Созвездия. Прости, что выражаюсь красиво. Но мне хорошо, и хочется, чтобы появились слова, тоже хорошие, красивые. Мне кажется, что между нами происходит необычайное. Словно это не жизнь, а повесть. Я должен написать хорошую книгу, очень хорошую!
 
      — Иногда мне вдруг кажется, что она— это ты. Возвращенная, обновленная, юная. Нет, что я говорю! Ты лучше, чище, намного красивей. У тебя глаза цвета граната. Да, да, иногда на их дне появляется гранатовый свет. У нее были другие глаза, гораздо менее драгоценные. И вся она была не такая. В ней было много обманного, ложного.
      И он заговорил о тойс таким страстным негодованием, что я смутилась. Ведь ее уже нет.
      De mortuis aut bene aut nihil . Осуждаю его, а сама... Самой-то небось приятно. Ведь он любил ее, а я, оказывается, ревнива даже к прошедшему.
 
      Много играю. Тетя Туся довольна, ей нравится, когда я играю. В эти минуты можно увидеть совсем другую тетю Тусю. Даже блеск очков пропадает. А то и вовсе снимет очки, подопрет кулачком щеку и с подобревшим лицом бормочет: «Славно, Машенька. Ну еще поиграй».
 
      Был сильный дождь. Мы сидели на террасе в плетеных креслах. И в этом дожде забрела на участок женщина. Она была без зонта и прикрывалась нелепой сумкой. Она кого-то искала, но мы ничем не могли ей помочь. Она ушла, мы смотрели ей вслед, а зонта у нас тоже не было. Внезапно он потемнел лицом и быстро вышел на улицу, не прячась под ветками елок. Так он стоял на виду у меня, засунув руки в карманы.
      Я крикнула:
      — Вы промокнете!
      Он оглянулся, но продолжал стоять. Я вышла к нему под струи и повторила:
      — Вы промокнете.
      — Что ж, — он пожал плечами, — почему бы и не промокнуть? А ты иди в дом.
      Но я не пошла. Тогда он обнял меня за плечи и повел на террасу. Тут опустился в кресло, нахмурил брови и сказал недовольно:
      — Нет, не то.
      Что он имел в виду?
 
      Ночью все не могла заснуть, смотрела на звездочку, устроившуюся на ветке сосны. Полное впечатление, что блестящая крупинка лежит прямо на хвое. А утром выяснилось, что Алексей тоже смотрел на звезду, быть может, ту самую. И он подарил мне стихотворение, написанное той ночью.
 
Звезду я увидел, звезду,
в окне над своей головою,
а темень укрыта в саду,
а сад перепутан листвою.
Но если сегодня душа
далеким истерзана светом
и если глаза не спеша
лицо покидают при этом,
звезду я увижу, звезду,
пятно не совсем голубое,
я тихо расстанусь с собою
и в теплое небо уйду.
 
      Мы «гадали» по Андерсену. На удивление, попалась моя любимая сказка «Стойкий оловянный солдатик». И Андерсен предсказал нам с Алексеем такую судьбу: «В эту минуту дверь в комнате распахнулась настежь, сквозной ветер подхватил прекрасную танцовщицу, и она, как бабочка, порхнула в печку прямо к солдатику». Суровое предсказание!
 
      Он говорит:
      — В тебе есть мерцание тайны. Особенно это видно, когда ты молчишь. Я не умею молчать, мне все хочется выразить вслух или на бумаге. Но слова имеют краткое действие, они мишура. Если бы я умел молчать, как ты! В твоем молчании сокрыто так много...
      Господи, как он ошибается! Если б ты знал, мой дорогой, милый, что за молчанием нет ничего, быть может, те же слова, и вот они ложатся на страницы тетрадки, гораздо худшие, чем сказанные тобой! Придет время, ты увидишь все это, и тогда молчание покажется тебе, просто отсутствием звука, немотой.
 
      — Ты так юна, но я бы не назвал тебя незрелым существом. В тебе есть соразмерность, гармония. Вот почему мне покойно и хорошо с тобой. Ты лишена пустого и внешнего!
      Опять ошибается. Почитал бы дневник, все эти пассажи о мальчишках и тряпках. Правда, в его присутствии на Черной даче я как-то меняюсь, чувствую себя иначе. Суетное отдаляется, я начинаю понимать, что такое ответственность. У меня с Алексеем иные отношения, чем с домашними. Там я пассивна, здесь чувствую, что нужна.
 
      Августовские звездопады начались. Память похожа на фотографию с долгой экспозицией. Если час наблюдать за небом, потом оно вспоминается исчерканным мелками падающих звезд. Какие дни! И ночи какие! Я счастлива, счастлива. Как я могла жить раньше?

      Завтра у него день рождения. Ему исполняется двадцать девять лет. Я придумала поездку в Москву якобы за учебниками, на самом деле — чтобы купить подарок. Долго ходила по магазинам, а в конце концов забрела в Дом книги на Новом Арбате. Здесь я купила альбом «Леонардо». Мы еще не говорили о живописи, но, думаю, этот художник ему по душе.
      Бродила по переулкам и нервничала. Вдруг завтра приедут гости или меня ушлют по делам, тогда не смогу попасть на Черную дачу. Надо придумать что-то заранее. И я решилась на отчаянную ложь. Позвонила Лизе Потехиной и, о чудо, застала ее дома. Лиза ведь тоже проводит лето на даче.
      — Когда ты приедешь в гости? — спросила она.
      — Может быть, завтра, — ответила я.
      — Обманываешь! — закричала Лиза.
      — Но это неточно.
      Она подробно объяснила, как ехать. Вернувшись домой, я объявила, что получила внезапное приглашение от Лизы, справляющей день рождения брата.
      — Но это далеко, — сказала мама, — как же ты будешь возвращаться?
      — Пусть едет с ночевкой, — легкомысленно предложил папа.
      Собрался целый семейный консилиум. Наконец меня отпустили с целым сводом инструкций. Не пить шампанское, от которого у меня якобы болит голова, не гулять в незнакомом лесу одной, не садиться в такси. В случае, если день рождения затянется, позвонить в Москву тете Тусе, а она специально там будет, и остаться ночевать у Лизы. На следующий день явиться на дачу не позже чем к обеду. Вот так!
 
      Забежала к Алексею, и мы составили список приглашенных лиц, предварив его девизом «Гости съезжались на дачу...».
      Максимилиан Блютнер — венский музыкант.
      Джей Гетсби — майор, известный как Великий Гетсби.
      Томас Глан — лейтенант, охотник и любитель уединения.
      Александр Пушкин — чиновник десятого класса, поэт.
      Джил Флемминг — моя подружка.
      Последнюю решили позвать потому, что уж слишком много мужчин, а кроме того, моя Джил сама забредала в покинутые дома, так что ей не в новинку таинства.
 
      22.30. Ужасно волнуюсь, как все получится завтра. Понравится ему мой «Леонардо»?

ИЮЛЬ

 
I.Цветы
Повесив голову прозрачную на грудь,
молчал в стакане белый гладиолус.
Он позабыл свое лицо и голос,
а в зеркало напротив не умел взглянуть.
 
 
Тюльпан, протяжно красный от страданья,
о Фландрии хранил в себе преданье
и, нежно задыхаясь от тоски,
сжимал в ладонях сумрачных виски.
 
 
Нарцисс, кавалергардский офицер,
раскинув руки, созерцал пространство.
Мундиром белым, тонкостью манер
он комнате напомнил иностранца.
 
 
А бравые казацкие гвоздики!
А розы в кринолинах золотых!
Здесь все толпятся, танцы многолики,
здесь бал, шептанье, листья и цветы...
 
 
Но синих нет. Лишь глупый василек
кружится под окном, как синий мотылек,
заглядывает и в гостей по-детски
бросает горсти синевы простецкой.
 
 
А запахи! О как медоточивы
пустые лопотанья лепестков,
поклонов хоровод неторопливый,
порхание надушенных платков.
 
 
От их соседства счастливы и немы,
мы не в себе, но знаем наперед,
как слабой болью горечь хризантемы
по сумрачному августу плывет.
 
 
II. Сад
Так вот.
Я ночью выбежал, была
какая-то на небе жалость,
и стадо яблонь к дому жалось,
перед луной немея добела.
И как-то странно яблоки висели,
калитка выходила не туда,
я вспоминал мучительно —
ах да!
 
 
Меня позвали, подняли с постели.
Но что-то передвинулось в природе,
а я остался. Кто меня позвал?
Я долго просыпался, опоздал.
Куда теперь? Теперь я непригоден.
 
 
Я сел на траву. Здесь гудело дно.
Кузнечик раздувал свое горнило,
луны горело круглое окно,
оно слепило, но не говорило.
 
 
Какой томительный волшебный сон .
окутал сад! Мои деревья
стояли в нем то колесом,
то амфорой, то арфой древней.
 
 
То, как подсвечник, каждый куст
держал звезду на тонкой ветке,
то тень и свет плели беседки,
скользя по листьям наизусть.
 
 
То лесом свай казался сад,
и ночь стояла непреклонно
на нем который век подряд,
как византийская колонна...
 
 
Так до утра. Оно меня вернуло.
Прошел сосед, с которым я знаком,
пришла корова и меня лизнула
своим шершавым теплым языком.
 

      Этот день прошел. А теперь я лежу, отсыпаюсь и описываю все, как было. Приготовься, дневник, тебе много придется услышать. Итак...
       ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ
       (Рассказ Маши М.)
      Мы сидели и волновались. Приготовили стол, не слишком роскошный, но с обилием вина и фруктов.
      — Конечно, соперничать с домом мистера Гетсби не приходится, — сказал Алексей, — у него ананасы на простых деревьях растут. Только помни, ни слова о дне рождения — мы пригласили их для другого.
      Разумеется, первым прибыл господин Блютнер. Он, впрочем, никуда и не отбывал, ему только пришлось натянуть свой поношенный сюртук.
      За ним появился лейтенант Томас Глан. Это сюрприз, ведь Глан вечно опаздывает. Он поставил в угол свою двустволку и с мрачным видом уселся за стол.
      Джей Гетсби вошел секунда в секунду. Он протянул мне букет роз и поцеловал руку. Впорхнула Джил, свежая и оживленная. Только чиновник десятого класса запаздывал.
      — Это осложняет дело, — сказал Алексей, — без него нам трудно решить вопрос, для которого собрались.
      — Какой тут вопрос? — спросил лейтенант Глан.
      — Если помните, господа, вы зашли ко мне как-то с визитом и тут же спросили, кто есть та Единственная, которая не изменяет?
      — Вопрос не из легких, — сказал майор Гетсби.
      — М-да... — буркнул господин Блютнер.
      — Так что ж мы должны решать? — спросил лейтенант Глан.
      — Во всяком случае обсудить, — сказал Алексей. — Кто та Единственная, которая не изменяет.
      — Я бы ответил кратко, — сказал Джей Гетсби. — Это та, которую любишь.
      — Именно эти и изменяют, — мрачно возразил Томас Глан.
      — В конце концов, дело сводится к простому, — сказал Алексей. — Нужно решить, существует ли такая особа. Если да, есть смысл ее поискать. Если нет, можно разойтись спокойно.
      Молчание.
      — О чем они говорят? — шепотом спросила Джил. — Мне кажется, эти люди шутят.
      — Возможно, — шепотом ответила я. — Я предлагаю перейти к простому опросу, — сказал Алексей. — Майор Гетсби, считаете ли вы, что на свете существует Единственная, которая не изменяет?
      — Я уж ответил. Это та, которую любишь.
      — Но вы любили Дези Фэй?
      — Я и сейчас ее люблю.
      — А разве она не изменила вам с Томом Бьюкененом? Разве не вышла за него замуж?
      — Она просто ошиблась, старина, поверьте. В конце концов она поняла, что любит меня.
      — И пихнула вас под пистолет убийцы, — пробормотал Томас Глан.
      — Я протестую! — Джей Гетсби вскочил с пылающим лицом. — Дези чиста!
      — Даже если это ошибка, факт измены очевиден. Мы не можем считать Дези Фэй Единственной. — Алексей что-то черкнул в блокноте. — Теперь я спрошу лейтенанта Томаса Глана. Считает ли он, что на свете существует Единственная, которая не изменяет?
      — Вы ждете ответа «нет»? — спросил Томас Глан. — Так я вам отвечу проще — не знаю. По крайней мере еще не нашел. В лесах Нурланна она не встречалась.
      — А вы что скажете, господин Блютнер?
      Старый музыкант прокашлялся:
      — Я... кхе... трудно говорить. Мне бы сыграть, да инструмент расстроен. Нет уж, я помолчу.
      — Не понимаю, что здесь происходит, — шепчет мне Джил. — Какая-то Единственная. Может ли быть Единственная, если уж нас с тобой двое?
      Прелестная Джил! Мы с ней смеемся и перешептываемся. Внезапно дверь распахнулась, и вошел человек. Лицо его было бледно, глаза блуждали. Он оглядел присутствующих и что-то пробормотал.
      — Вы, вероятно, от Пушкина? — спросил Алексей. Человек поморщился.
      — Где же он так задержался?
      — Метель, — произнес человек.
      — Даже на севере я не видал метели в такое время, — сказал Томас Глан.
      — Я могу сказать лишь одно, — ожесточенно произнес человек, — метель! Всюду метель.
      — Быть может, вы примете участие в нашем разговоре? — спросил Алексей.
      Человек усмехнулся криво:
      — Участие? В разговорах нет толку.
      — Мы ищем Единственную, которая не изменяет, — сказал Алексей.
      — Метель... — пробормотал человек. — Снег и ветер...
      — Что ж получается? — Алексей обратился к остальным. — К единому мнению мы не пришли.
      — А вы-то сами как думаете? — спросил лейтенант Глан. — Есть ли на свете Единственная?
      — Действительно, старина, — присоединил свой голос Джей Гетсби.
      — Что касается меня, тут нет сомнений, — уверенно ответил Алексей. — Такая особа существует.
      — И вы могли бы назвать ее имя?
      — Разумеется.
      — Мы все внимание.
      — Ее имя, — сказал Алексей торжественно, — ее имя...
       (Рассказ Маши М. прерывается на самом интересном месте. Продолжение следует...)
      Стало темнеть. Август месяц убавил света. И вот уже на небе появились первые признаки звезд. Я сказала:
      — Мне нужно идти домой.
      — Останься еще немного, — попросил он. — Сегодня мне почти тридцать.
      Сердце мое трепетало. Ведь я могу остаться на целую ночь! Нет, невозможно. Да и зачем. И все же не могла сдвинуться с места. Он поглядывал на меня пытливо.
      — Спасибо тебе, так долго сегодня со мной. Признайся, тебе это много стоило? Наверное, дома пришлось сочинять?
      И я созналась. Рассказала про мнимую поездку к Лизе. Он задумался:
      — Сейчас уже полдевятого. Ты обещала вернуться раньше. Не лучше ли позвонить в Москву? На станции есть автомат.
      У меня перехватило дыхание. Звонить тете Тусе — значит, остаться на Черной даче. Но как это сделать? На станции всего один автомат. Сейчас и мои отправятся выяснять, что от меня слышно. Эх, была не была! Отчаянная смелость проснулась во мне. Сколько мне жить в своем доме пришпиленной к юбке матери наподобие Настеньки из «Белых ночей»?
      Он собрался идти со мной, но я попросила его остаться. Вдруг нас увидят вместе! Мчалась по просеке как угорелая. Стоило нашим выйти из дома, неминуемо столкнулась бы с ними.
      Вот автомат. У меня перед глазами пелена, ничего не вижу, не оглядываюсь даже. Бросаю пятнадцать копеек. Деревянным голосом сообщаю тете Тусе, что остаюсь у Лизы.
      — Как поздно, деточка! — возмущается она. — С дачи уже звонили.
      Звонили! Значит, с минуты на минуту снова придут. Бросаю трубку и мчусь окольным путем обратно. Все обошлось! Я всегда замечала, что в авантюрах мне везет и куда меньше удачи в чем-то серьезном.
      И все одна мысль в голове бесновалась. Что же я делаю, что делаю и зачем?

      Продолжаю отчет о том удивительном дне. Впрочем, теперь о ночи.
      Она была холодна. И нам пришла в голову мысль затопить печку. Он собрал ворох обрубков, дощечек, и они весело занялись, наполнив комнату желтоватым трепетом. Алексей зажег свечи и принялся рассматривать моего «Леонардо».
      — Какую картину ты больше всех любишь?
      — «Мадонну Литту».
      — Смотри, ты немножко похожа на Джиневру Бенчи. Только волосы у тебя темней.
      Печь разгоралась, в комнате стало торжественно. Внезапно схватил меня за руку, по лицу заметались отблески пламени.
      — Смотри же, — сказал чуть охрипшим голосом. — Смотри, если оставишь меня.
      Через минуту:
      — Ты знаешь, какая сегодня ночь? Это наша ночь, знаю, нам недолго с тобою быть. Я знаю. Но это наша ночь. Дай руку. Какая теплая. Когда я волнуюсь, у меня холодные руки. А ты спокойна? Послушай, сейчас я скажу тебе это слово...
      Я замерла. Внутри меня все похолодело, наполнилось звездным небом. И он произнес:
      — Люблю тебя. Полюбил сразу. Но что же нам делать? Что делать, родная? Мы не можем быть вместе.
      — Почему? — пролепетала я.
      — Боже мой! Почему... Ты слишком юна. Ты можешь увлечься, но это пройдет. И тогда... и тогда...
      Внезапно лицо его исказилось.
      — Ведь она тоже любила меня! — Он ударил кулаком по дивану.
      Я подошла и коснулась его плеча.
      — Что? — Он поднял голову, в глазах его была тоска. — Мы тоже расстанемся, понимаешь? Расстанемся тоже! Все проходит, Маша, и ты покинешь меня...
      — Я не покину вас, — пробормотала я. — Я вас люблю.
      — Тише, — сказал он. — Этого говорить не надо...
      Он держал мои руки, прижимая их к своим щекам...
      Потом смотрели на утихающий танец огня. В комнате стало тепло, меня совсем разморило, ведь я выпила много вина.
      — Ложись на диван, — сказал он. — Вот плед.
      Я свернулась калачиком, а он уселся в кресле с «Леонардо» в руках.
      — Вам будет неудобно, — сказала я.
      — Хочу смотреть на тебя. Как ты спишь. Я люблю смотреть, как ты спишь.
      Потрескивало в печи, отблески замирали на стенах.
      — А какая она была? — спросила я робко.
      Он не удивился вопросу:
      — Что же теперь вспоминать...
      — Но вы всегда вспоминаете.
      — Да, — пробормотал он, — да...
      И больше ничего не сказал. Я уже проваливалась в темноту, засыпала. Утром открыла глаза, он по-прежнему сидел в кресле, лицо бледное, утомленное. И он сказал:
      — Ночью я сочинил несколько строк. Это тебе. — Он протянул листочек бумаги.
 
      ...Дома оказалась чуть ли не к завтраку и тем ублаготворила домашних. Поспешно отчиталась о «дне рождения», а потом завалилась спать. До обеда спала. Теперь вот сижу, переписываю подарок.

       В холодные ночи августа яблоки еще не падают на землю. Я вышел из дома и услышал, а потом увидел над собой самолет. Он ровно нес лампадки огней, и было что-то задумчивое в голосе его полета. Я отошел от крыльца и взглянул на сухой оранжевый свет террасы. Лаяли собаки, каждое звено лая висело в темноте прозрачным стручком. Я повернулся к луне и сделал выдох. Он разошелся пыльным мерцающим облаком, тень от сосны легла по нему мутным столбом. Я ударил в землю ногой, и другая ступня почувствовала легкую дрожь ответа. Что еще делать в холодные ночи августа? За рубленой стеной дома не слышно дыхания. Я знаю, что она спит и короткая прядь упала, накрыв горячую щеку. Я знаю, что могу войти и постоять у дивана, могу вернуться на террасу и сесть за стол. Здесь книги и журналы, перо и бумага. До зимы далеко. Бродит по небу самолет, луна лихорадочно блестит меж сосен, а время застыло на мгновение любви и покоя. Холодные ночи августа! Скоро разъедутся дачники, пройдет по улице хромая собака, и дом всплывет на белой подушке сада. Но и тогда, если войти в ледяную комнату, минуя лиловый прочерк луны, перешагнуть через упавшие листы бумаги и заиндевевшее перо, если прислушаться, присмотреться в угол, всем существом ощутишь ее присутствие, ее легкий сон и тепло, увидишь темные лепестки прядей, упавшие на подушку, весь стебелек фигуры, означенный под одеялом. И в чашечке ладони, положенной у щеки, бледный шарик, недозревшее яблоко августа, подкидыш ночи, еще живой в ее теплых пальцах.
       В холодные ночи августа стою, подняв лицо к звездам. Не слышно за стеной дыхания, но в воздухе мерещится его струистая тень. В холодные ночи августа жизнь чертит на небесах свой серебряный вензель.

      Итак, слова произнесены. Мы объяснились. Это любовь? Думать о нем беспрестанно — значит любить? Стремиться к нему, забыть обо всем на свете? Но я не могу сказать, что мне так безмятежно. Скорее тревожно. Это любовь?
      Мама пыталась завести со мной разговор:
      — Маша, что творится с тобой? Ты сама не своя. Быть может, что-то случилось?
      Я уверяла ее: ничего, ничего не случилось.
      — Ты изменилась, даже глаза стали другие.
      — Взрослею, — ответила я.
      Мама только вздохнула.
      Я теперь живу как за стеклянной перегородкой. Там прежние люди ходят и прежнее говорят, но хуже видно и слышно. Интерес к Диме у меня пригас. Встречаюсь, перебрасываюсь фразами, но это уже не то. Странно, странно! Как все меняется. Дима, по-моему, переживает. В их семье хорошие новости. Диминого отца берут на работу, он будет вести семинар в группе искусствоведения. Все дедушка устроил.
 
      Перед сном все думала, размышляла. Что происходит? Я села в поезд, который со страшной скоростью мчится от родных мест. Уже отчий дом скрылся, знакомая опушка мелькнула, а впереди чужие места. Ах, если бы я могла кому-то открыться! Ане, к примеру, или маме. В книгах только и читаешь, как дочка припадает к материнской груди с признанием, а та ее утешает. Увы! В моем случае это невозможно. Накопилось так много тайного, что открыть его — значит обрушить на головы бедных родственников Ниагарский водопад. Мне не с кем советоваться. Да и о чем? Со мной произошло то, что меняет жизнь человека. Но все это нужно скрывать. Как тяжело! Что дальше-то будет? Я выхода никакого не вижу. Живу с ощущением, что разразится скандал и вся моя жизнь полетит кувырком. Но я ко всему готова.

      Кошмарный Синекрылов объявился. Такое впечатление, что меня преследует.
      Пошла в магазин, а он навстречу, руки в карманы засунул. Я поздоровалась, спрашиваю:
      — Ты к кому приехал?
      Он отвечает нагло:
      — Парле ву франсе?
      Я пошла себе дальше. Он за мной.
      — Рука-то прошла? — спрашиваю.
      — Все пройдет, как с белых яблонь дым, — ответствовал вздорный юноша.
      — По-человечески говорить умеешь?
      — Это по-английски?
      Я потом Аню спросила, откуда он мог появиться в поселке. Но Аня не знала. Как я изменилась за этот месяц! В другое время узнать, что твое имя вырезали на руке, было бы для меня целым событием. Теперь это всего лишь малоприятное происшествие.
      Сегодня воскресный день, полный сбор за обедом. Чувствовала косые взгляды, некоторую часть вздохов пришлось записать на свой счет. Только папа ничего не замечает. Он вздумал поспорить с дедушкой о теориях какого-то канадского профессора и так увлекся, что разбил тарелку. Папа совершенно не умеет спорить, истину ему проще выяснить в рукопашной. Дедушка, напротив, галантен и сдержан. С нами обедал и Костычев-старший. Он все молчал, молчал, а потом не выдержал и поддержал папу. Причем говорил убедительно, и мне показалось, что доводы дедушки выглядят не слишком весомо. Мама, между прочим, смотрела на Костычева с восторгом, глаза ее блестели. Интересные пироги!
      После обеда пошли гулять. Дедушка внезапно спросил, не передумала ли я поступать на истфак. Я, разумеется, сделал удивленные глаза.
      — Но ты занимаешься недостаточно, — сказал дедушка.
      Заверила, что с осени буду заниматься больше.
      — А как же твои «этюды»?
      — Потихоньку, — ответила я.
      У меня, кстати, мелькнула мысль — взять и показать им «Холодные ночи августа», пусть успокоятся. Только изменить немного. На что не пойдешь с отчаяния!
      Скоро в школу! В конце лета я обычно скучаю по школе, но теперь думаю о ней с каким-то недоумением. Не покидает ощущение, что, как только войду в школьную дверь, все кончится. Это лето ненастоящее, призрачное. Я счастлива, но иной раз защемит в труди и ясно пойму, что счастье так мимолетно. Оно словно падающая звезда. Вспыхнет на мгновение, черкнет небеса и растает.

АВГУСТ
(Яблоко)

 
О яблоко!
Ты круглая свеча,
ты шар садовника,
ты бомба лета!
Ты клубень золотистого сонета,
ты вырастаешь дважды сгоряча
на белоснежном дереве мадонны.
О яблоко!
Аквариум бездонный!
 
 
В тебе, склоняясь над листом бумаги,
поэт рисует тонкие зигзаги
и лаковое зернышко грызет.
Он, маленький, живет как повезет
и выйти в сад не чувствует отваги.
Находят соки круглые пути,
янтарный свет расходится шарами,
и сердцевина мятными парами
стихам подсказывает, как взойти.
 
 
Виси на веточке, округлый дом!
Поэзии тугая батисфера.
Твой час настанет, перельется мера,
и Осени откроется Содом.
 
 
Печальный ветер пролетит над садом,
костры прощанья вспыхнут до небес,
и наша жизнь, готовясь к снегопадам,
отправится искать берлогу в лес.
 
 
Застынет яблоко. Но в сумраке его
поэт засветит тонкую лучину
и тихо нам поведает причину:
«Зима пришла, лишая мир всего...»
 

      Дни как в угаре. Даже в записях сбиваюсь, пишу все подряд. Вчера думала, что среда, но это был вторник. Все перепуталось в голове. И немножко перепуталось в природе. Кактус «декабрист» в дедушкиной комнате выпустил огромный нежно-розовый цветок, хотя он цветет в декабре, за что так и прозван.
 
       Эта неделясеребряная . Смотри, даже на яблоках серебристый налет. Лунный свет особенно серебряный, и звезды сделаны из серебра. Если ты выйдешь ночью и скажешь что-нибудь в глубину сада, отзвук будет мерцающий, серебристый. В голосе твоем есть серебро, особенно когда смеешься. У тебя нежный и мелодичный смех, тебе так к лицу улыбка. На эту неделю тебе пошли бы серебряные туфельки и платье серого перламутра. И отношения у нас серебряные, не раскаленные до страстей. Эта неделясеребряная .
       Но будет ещезолотая . До нее не так много времени. Сначала золото проникнет в природу. Луна потеряет свой ясный свет и превратится в золотой доспех кондотьера. Потом и лес вспомнит, что он не так уж беден. Воздух перестанет быть легким и чистым, в нем появится запах утраты, небо пронижут желтые дымы костров. И у нас будет золотая неделя. Каждый взгляд, каждый вздох, каждое слово прибавят в цене и весе. В твоем смехе появится густой золотой осадок. Ты будешь дарить мне янтарные яблоки, твои движения станут медленными, томными, и ты наденешь шафрановое платье. Я буду любить тебя сильно, еще сильней оттого, что в конце золотой недели ты сделаешь мне прощальный знак и начнется неделямедная , пора засыпания природы, пора засыпания чувств. И будет еще неделяплатины , серые мерзлые дни, когда все самое дорогое выглядит серым, спит под слоем снегов, и даже рука, касаясь руки, думает, что это просто ледышка...
 
      Он говорит:
      — Моя беда в том, что я всегда живу тем, что еще не случилось. Мое сознание продлено на целые годы вперед. Читала «Шахматную новеллу» Цвейга? Там описан гениальный шахматист, который мыслит настолько быстро, что опережает игру и делает ходы «из будущего», не те, которые следует, и потому проигрывает. Я похож на того шахматиста, конечно, не гениальностью, а тем, что загодя переживаю еще не свершившееся. Настоящее существует для меня как бы со сноской, с печальным примечанием, что оно пройдет.
      Ты хочешь узнать историю моей жизни? Вернее, историю моего появления тут? Ну слушай. Я встретил ее давно, еще в юности. Отношения развивались довольно долго, пока наши жизни не соединились. Тогда во мне еще не было болезни преждевременного. Она была очень способна. Красива, сдержанна, сокрыта в себе и оттого значительна с первого взгляда. Она не сразу меня приняла, но я оказался рядом в трудную пору, и она ко мне привязалась. Вообще одной из самых важных черт ее необычного характера была обыкновенная привязчивость. Отрешенная от всего изнутри, она легко привязывалась внешне. Ее невозможно было изъять из группового портрета семьи, хотя внутренне она давным-давно «изъялась» сама и существовала отдельно с самого детства. Днем она паинькой садилась за круглый обеденный стол, щебетала с родственниками, а ночью могла вылететь на щетке из балконной двери и плавать по ночному небу. Она была непостижима. И недостижима одновременно. Я это понял не сразу. Семь лет подле меня жило существо, которое казалось родным, неотъемлемым, а потом в одно мгновение оно отдалилось на целый парсек, стало неузнаваемым. Я мучился, вопрошал, но она ответила: «Я всегда любила другого». Оказывается, те трудные дни, когда я оказался рядом, были днями ее любви к другому. И много лет об этом никто не знал! Она сокрыла в себе тайну, и, возможно, не эту одну.
      — Она ушла к тому человеку?
      — Тот человек потерялся. Исчез. Пропал.
      — Зачем же она сказала?
      — В ней накопилось так много сокрытого, что оно прорвалось фонтаном. Это был бунт. Похожее случилось в юности, когда она любила другого. Только никто ничего не понял, никто ничего не узнал. Весь дом встал с ног на голову, пытаясь ее унять, успокоить. Ее уломали, вернули в лоно. И я оказался рядом, она привязалась ко мне. Но вот прошли годы, и бунт повторился. Все это плохо кончилось.
      — Она... умерла?
      Он вскинул на меня глаза и посмотрел пристально:
      — Да. Умерла.
      — А как это случилось?
      Но он ничего не ответил.
 
      Господи! Мне кажется, он все еще любит ее. Как я страдаю! Сегодня прикорнула днем в своей комнате и вдруг в полусне ясно ощутила, что я — это он. Я и он одновременно. Я почувствовала блаженство. Когда проснулась, ощущение пропало. Пыталась его возродить, но тщетно. Блаженство покинуло меня так же быстро, как охватило.
 
      — А книга... «Дни поздней осени», это о ней?
      — Да. Но у меня ничего не выходит. Ты, Маша, тому причина. Я задумал некое мщение, хотел разрушить образ, который лелеял годами. Но появилась ты, и все изменилось как по волшебству. Теперь уж не знаю, о ком будет книга. Наверное, о тебе. Но только совсем другая.
 
      Ночью ко мне приходил человек из неоконченного моего рассказа. Ужасно такой пронзительный сон. Бледный, запорошенный снегом, в поношенном мундире армейского прапорщика. Владимир! Я узнала его. Он долго смотрел на меня лихорадочным взором, а потом спросил:
      — Не встречала Марию?
      — Нет, — ответила я.
      — А встретишь, скажи, что метель меня закрутила. Но я ее не забыл и жду. Так и скажи, что жду ее там. Всегда ее жду.
      Он помолчал, а потом спросил снова:
      — Ты не встречала Марию?
      — Нет, — ответила я.
      Он кивнул и внезапно вышел прямо в открытое окно. Я кинулась вслед за ним, а он шагал прямо по веткам сосен, и галки вились над ним с отчаянным криком.
      Проснулась в слезах. Пока еще не рассвело, перед глазами плыли милые лица близких людей. И не только домашних. Виталик Панков улыбнулся, Сережа Атаров подмигнул. Дима Костычев посмотрел внимательно и откинул со лба свои каштановые волосы.
 
      Неужели он правда любит меня? Я спросила:
      — Разве со мной интересно? Я маленькая и глупая.
      Он засмеялся:
      — Мой дорогой дипломат! Ты хочешь спросить, почему я люблю тебя? Что мне в тебе нравится? Мне нравится все. Глаза, руки, волосы, дыхание твоего рта. Ты так юна, но уже предназначена. Мне хочется думать, что предназначена мне.
      Мой милый, любимый. Если я в самом деле предназначена, то только тебе. Это обнаружилось с того мгновения, когда ты прикоснулся ко мне взглядом. Еще тогда, в консерватории. Ведь изо всех я выделила именно тебя и запомнила. Развеялись мифы о музыкантах, художниках. Только сейчас понимаю, что мечтала о внешнем. Главное вовсе не в том, кто твой любимый. Он должен быть просто любимый, единственный. Он должен быть предназначен. Я думаю, каждый человек на свете обязательно кому-нибудь предназначен, только встреча не всегда происходит. Точнее сказать, она происходит редко. Такой встрече не грозит расставание. Боже мой, неужто я встретила? И навсегда? Пускай он старше меня, пускай уже был с кем-то, со мной он узнает, что значит встреча. Ты спросишь меня, дневник, почему так уверенно говорю? Но я просто чувствую. Я не считаю его таким уж красивым, мне не важно, сколько ему лет, чем он занимается. Я принимаю его целиком, вбираю в себя как недостающее и после этого обретаю спокойствие и уверенность.
 
      ...Если б он знал, что все его слова остаются со мной. Я аккуратно записываю их на бумагу. Я перечитываю их десятки раз, я знаю их наизусть, они выгравированыу меня внутри. Я хорошо понимаю теперь, что между словом сказанным и написанным есть разница. Записанное слово больше, весомей, значительней сказанного. У него есть зрительный облик. Вот почему все, что говорит Алексей, утяжеляетсяв моем дневнике.
      У Тютчева встретила:
 
Какое лето, что за лето!
Да это просто колдовство —
И как, спрошу, далось нам это
Так ни с того и ни с сего?..
 
      Теперь мне известен страх. Я боюсь потерять его. Боюсь, что однажды приду, а на даче никого не будет. Мало ли что может случиться! Растеряться так просто. Я просила его дать телефон или адрес, он только руками развел:
      — Я сбежал отовсюду, скрылся. Даже имя свое.... — замолчал на мгновение. — Давай лучше я позвоню.
      И, подумав, я записала ему телефон Потехиной. У нее дома вольница, мальчишки звонят. А Лизе найду что сказать.
      И все же боюсь. Каждую минуту свидания принимаю как дар и благодарю Небеса. Но вчера он сказал очень важное:
      — Я знаю, что нужно сделать. Мы обручимся.
      — ?...
      — Почему не вспомнить об этом обряде? Ты станешь моей невестой. Тогда, сколько бы ни пришлось мыкаться врозь, мы все равно будем принадлежать друг другу. Обручимся тайно. Я все обдумал.
      Он обнял меня, поглядел мне в глаза и спросил:
      — Ты согласна?
      И я ответила:
      — Да.

СЕНТЯБРЬ

 
На рыжих старомодных поездах
пора в лесных кататься городах
и замечать меж деревянных дул
осенний
первый
караул.
 
 
То промелькнет лиловый аксельбант,
то по листу пройдется желтый кант,
то явятся по краю полотна
кусты в мундирах красного сукна.
 
 
Да где же ваш воинственный Полковник,
поход начавший снова наизусть
за желтый цвет, за орденский шиповник,
за Пушкина, за восковую грусть?
 
 
Он ранил тонколистую рябину,
изрешетил малину до конца,
он деревам в тугую сердцевину
вставляет остротелые сердца.
 
 
И все болеть и биться начинает
и золотой готовить самострел,
пока рука, менявшая прицел,
тихонько небеса приподнимает.
 

      Мы обручимся! Я чувствую страх и восторг. Что же такое обручение? К стыду своему, толком не знаю. У нас дома стоит роман Мадзони «Обрученные», обязательно почитаю. Здесь, на даче, книг мало. Взяла «Энциклопедический словарь» и вычитала: «ОБРУЧЕНИЕ (от древнерусского «обруч» — кольцо) — старинный обряд помолвки (обещание жениха и невесты вступить в брак), сопровождаемый обменом колец. Обряд обручения бывает гражданский и церковный».
      Вспомнила, что в «Анне Карениной» есть что-то похожее. Придумала визит к Костычевым. Гамсуна понесла. Дима обрадовался:
      — Прочитала?
      Немного поговорили о Гамсуне.
      — У тебя нет «Анны Карениной»? — спросила я.
      И «Анна Каренина» нашлась! Помчалась домой, раскрыла, так и есть! Пятая часть начинается венчанием Китти и Левина. Там описан обряд обручения. Так сложно, оказывается, и красиво. Я волновалась. Удивительно было узнать, а раньше не обратила на это внимания, что Левину и Китти тоже было страшно! Конечно, брак в прошлые времена имел другое значение, люди соединялись на всю жизнь. Сейчас это называется «регистрация». Слово-то какое!
 
      К ужину приехал дедушка, и я дипломатично принялась выведывать. Дедушка увлекся и стал рассказывать о голландских обычаях. Как венчаются во Фрисландии, Зеландии и Брабанте. Любопытно, но не совсем то, что мне нужно.
      Алексей сегодня ездил в Москву. Перед самым сном я сумела пробраться к нему ненадолго, и он сказал:
      — Послезавтра. Давай готовиться.
      — К чему? — пролепетала я.
      — Ты передумала? — спросил он.
      — Я?
      Он обнял меня и погладил волосы.
      — Все устроено.
 
      Он гладит мои волосы, гладит. Его руки теплые, ласковые.
      — И все останется позади. Мы будем вместе.
      — А кольца? — спросила я. — Там... я читала...
      — Смотри, — сказал он и показал два кольца. — Ты веришь мне, Маша?
      — Верю, — прошептала я.
      — Мы с тобой заговорщики. Вот если б твои знали! Не боишься?
      Он гладит мои волосы, гладит.
      — А зачем ехать в Москву?
      — Обручение целый обряд.
      Закат горел торжественным мрачным золотом. Силуэты деревьев похожи на чугунные изваяния. Птицы кричат. Почему так кричат тревожно?
      — Какое счастье, что встретил тебя! Ехал сюда и думал, что выдержу несколько дней или месяц. Но вот открыл дверь и увидел тебя. Ты спасла мне жизнь...
 
      24.00. Не могу заснуть. Взяла транзистор у папы и слушала музыку. Не покидает ощущение фантасмагоричности того, что происходит. Обручение грядет, это в наше-то время! Неужто мечтания мои о девятнадцатом веке поняты и судьба посылает первый подарок? Он говорил: «Все устроено». Что же устроено? Я даже боялась расспрашивать. И кольца достал. Мне уже хочется ощутить палец в плену холодного металла.
      Сердце ужасно бьется, не могу дождаться этого часа. Боюсь, не дождусь его вовсе. Что-то случится. Только бы пережить завтрашний день!

      Занимаюсь подготовкой легенды. Домашние опять смотрят подозрительно.
      — Что ты такая взбалмошная? — спросила мама.
      Я уговорила ее пойти со мной на станцию и там «изобразила» телефонный звонок Потехиной. Просто недобрала одну цифру, а сама кричала отчаянно:
      — Не может быть! Что ты говоришь! Ладно, приеду.
      — В чем дело? — спросила мама.
      — Представляешь, Нина Петровна улетает в Нью-Йорк. Она пригласила несколько человек на проводы, в том числе и меня.
      — Вот как? — удивилась мама.
      Ложь, конечно, отчаянная. Но в цель она била наверняка. Во-первых, Нина Петровна и в самом деле улетает, это я знала от Лизы. Больше того, разговаривала с Ниной Петровной по телефону. Мы даже обещали ее навестить, попрощаться. Во-вторых, какую угодно поездку могли запретить, только не эту. Домашние относятся к Нине Петровне с почтением, тем более к ее мужу, маститому дипломату. Чины в нашей семье почитаются.
      — Обязательно поезжай, — сказал дедушка.
      Папа хмыкнул. Мама и тетя Туся стали придумывать, во что меня нарядить. Они, конечно, рассчитывали, что я буду иметь успех на этом мифическом рауте.
      Голыми руками меня не возьмешь! Телефона Нины Петровны у них нет, я же скажу, что потеряла. Таким образом, смогу уехать на целый день. Ищи-свищи!
      — Быть может, придется остаться в Москве, — сказала я печально, — проводы поздно кончатся.
      Сказала и пожалела. Тетя Туся, вроде бы приболевшая, тут же обещала ехать со мной. Еле уговорила ее остаться и поклялась, что вернусь на дачу не позже восьми. И опять хлынул поток инструкций. Конечно, насчет такси, шампанского. Да еще в метро не отвечать на приставания. На рауте говорить по-английски. И так далее и тому подобное. Если б вы знали, дорогие родственники, как вас легко обвести вокруг пальца! Человек едет обручаться, а вы про такси и шампанское. Проглядели свою Машу.
      Алеша поедет с утра, я же на электричке 13.20. Специально выбрала время, когда подряд идут три поезда. Если отменят один, на другом доберусь. Договорились встретиться в три часа у бюста на Пушкинской. Нервничаю ужасно. Конечно, мы заговорщики, и надо сказать, чувство тайного союза — очень острое чувство. Где-то читала: «Это самый благородный из существующих заговоров».
      Как бы уснуть? Меня всю трясет. Вот еще один сентябрьский стих Алексея:

СЕНТЯБРЬ
(Хризантема)

 
Хризантема, жизнь моя больная,
скомканная белая струна,
ты чадишь в руке, напоминая
изможденье, нежность, вкус вина.
 
 
Хризантема! Как тебя назвали,
сколько в этом звуке немоты,
и лекарства в запахе, и ты
на ладони, как в потухшем зале.
 
 
Хоронясь в подъезд от непогоды,
прижимать ослепшую к груди,
белая! Душа моей невзгоды,
не гляди сквозь пальцы, не гляди.
 
 
Помнишь, я дарил тебя любимой?
Это было в прошлом сентябре.
Но природы нрав неумолимый
я уже заметил к той поре.
 
 
Осень любит свадебные темы,
осень хоры складные поет,
и молчанье белой хризантемы
в голоса ведущие берет.
 

      Все пропало. Дневник мой, дневник, что же делать?

      Лежу с температурой. Переживаю вчерашнее. Как знала, что ничего не получится. Ночь на среду почти не спала, встала чуть свет, выпила чаю. Пошла купаться, хоть и было прохладно. Потом одевалась. Меня заставляли надеть выходное красное платье, но я надела простое белое, в котором он увидел меня впервые. Мама пошла провожать, электричка отправилась вовремя, но на следующей станции внезапная остановка. Десять минут стоит, пятнадцать. Что такое? Никто не знает. Я выглянула из дверей, спросила милиционера, пойдет ли поезд. Пойдет, уверенно ответил тот. Но вот уже двадцать минут стоим, и наконец известие: впереди оборвался провод. Посмотрела на часы и поняла с ужасом: если через десять минут не отправимся, опоздаю на встречу. Но отправкой не пахло. Я выскочила на платформу, туда побежала, сюда. Того же милиционера спросила, как можно добраться до Москвы. Опаздываю, очень важная встреча! Он показал на шоссе, пересекающее рельсы. Я побежала туда и стала поднимать руку. Одна машина остановилась, другая, но все не в ту сторону. Наконец повезло, «Жигули» подкатили. Куда тебе, девочка? До кольца подброшу, а там мне направо. Автобусом доберешься. Я даже не помню его лица, ничего не помню, а человек мне помог. Минут через двадцать высадил меня у мотеля, денег не взял, да у меня и было всего два рубля. Еще целый час добиралась до центра, а когда подбежала к стеклянным дверям метро, часы показывали 16.10. У бюста его уже не было. Я так обессилела, что прислонилась к холодному мрамору и так стояла не знаю уж сколько времени. Чувствовала, что холодею и тоже становлюсь мрамором. Пушкин, мой Пушкин, превращенный здесь в бронзовый бюст, был совершенно ко мне безразличен. Какой-то юноша подошел и стал спрашивать, не видела ли я такого-то вида девушку. Потом подходил снова и снова говорил: вы тоже не дождались? Но я не ждала. Я просто стояла и не могла сдвинуться с места. Поезда проносились слева и справа, выходили, бежали люди. Кто-то обнимался, дарил цветы, а бронзовый Пушкин смотрел на далекие эскалаторы, не замечая моего присутствия. Еле собралась с силами и побрела. Ноги понесли по бульвару к родному переулку. Как я дошла, не знаю. Открыла дверь и упала на диван в прихожей. Мне было так тяжело. В том, что случилось, я чувствовала предначертание, рок. Он не дождался меня! Решил, что я передумала, а может быть, передумал сам. От мыслей разламывалась голова, озноб стал трясти. Видно, столь долгое соседство с холодным мрамором, а может, утреннее купание дало, себя знать. Еле добралась до поселка. Тут все разахались, уложили меня в постель. Наутро было не лучше. По-прежнему болела голова и температура держалась высокая.
      Сейчас уже вечер. Ужасно, что не могу пойти на Черную дачу и все рассказать. Он-то, наверное, думает, что я не была в Москве. Положение незавидное. Одни мы на белом свете, никто не знает о нашем союзе. И если случай вдруг разлучит, никто не поможет, никто не скажет слова сожаления. Только ты, только ты, мой дневник! Если б ты мог обратиться в живую персону! Я представляю тебя человеком с умным, проницательным взглядом, сдержанными манерами и умением слушать. Как не хватает нам друга! Наверное, это вечный удел влюбленных — противостоять всему миру.
 
      Сейчас за окном упала звезда. Падение осенней звезды похоже на вскрик. Сколько таких безмолвных вскриков беспокоит сейчас небеса. Целый хор безмолвия. Завтрашнего дня ожидаю со страхом.
 

      Все не так уж плохо!
      Он догадался, что случилось непредвиденное, но ждать больше не мог. Его, в свою очередь, ждали там, где мы должны были обручиться.
      — Ничего не потеряно, Маша. Повторим попытку.
      Но ведь скоро в школу! Двадцать девятого уезжаем с дачи. Значит, всего осталось пять дней.
      — Успеем, — сказал он. — Я собираюсь остаться на даче до октября. Девятнадцатого лицейский день, я всегда встречал его вместе с друзьями. А теперь надеюсь встретить с тобой. Приедешь на дачу девятнадцатого?
      — До этого так далеко.
      — Будем гулять по лесу и читать стихи. Соберем букеты осенних листьев.
      Боже мой, всего лишь пять дней осталось! Я так привыкла к нему. Не представляю и дня, чтоб не видеть его хотя бы недолго.
      — Я буду к тебе приезжать, — сказал он.
      Словно это так просто! В Москве я меньше свободна. И где мы сможем встречаться? Безысходно все. Хоть бы скорей обручиться. У меня ощущение, что надвигается гроза.

      Да, ощущение не обмануло. Мы были в саду и тихонечко целовались. Вдруг кто-то затряс калитку и закричал:
      — Эй, хозяин!
      Алеша пошел смотреть. Вернулся с недоуменным видом, в руках конверт. Вертел его так и эдак, перечитывал адрес. Но вдруг лицо его изменилось, он побледнел и бросил письмо на скамейку.
      — Так, — сказал он. — Я этого ждал.
      — Что-нибудь неприятное? — спросила я.
      — Не почтой, со знакомым, — пробормотал он. — Чтобы прямо в руки.
      Он был взволнован и растерян одновременно. Выражение его лица менялось ежесекундно. Отчаяние и страдание, внезапное оживление. Я не сразу поняла, от кого письмо.
      — Что же? Читать? — спросил он меня, а сам уже рвал конверт.
      Сел на скамейку, погрузился в чтение. Потом вскочил и ушел в дом. Я сидела ни жива ни мертва. Случилось что-то важное. Неужели известие о той? Но ведь она умерла... Последние дни я уже не верила в это. Слишком многозначительно тогда он сказал: «Да... умерла». Словно человек еще жив, для него только умер.
      Он вышел из дома с возбужденным лицом, письмо в руке.
      — Я этого ждал, — сказал он.
      Я молчала. Он погрузился в раздумье, я почувствовала себя одинокой и лишней.
      — Поздно, сударыня, поздно, — пробормотал он.
      Внезапно опустился передо мной на колени и зашептал горячечно:
      — Не думай, Маша, не думай. Мы вместе и навсегда.
      Но, видно, что-то важное было сказано в том письме. Оставшееся время он говорил только о нем. От волнения задыхался:
      — Вот так! Просто послать письмо. Объявить о своей ошибке. Смиренно признать недостатки. Просить прощения!
      — Письмо от нее? — пролепетала я.
      — Полгода ни слова! В ответ на мои призывы — молчание. На мои мольбы и проклятия. Я писал, что умираю, она молчала. И когда встречались, молчала тоже.
      — Значит, она не умерла? — пробормотала я.
      — Эх! — Он только махнул рукой. — Я вычеркнул ее из жизни, но она почувствовала, что я уцелел, и сразу письмо. Я этого ждал, я ждал этого, Маша!
      — Что же теперь будет?
      — По-моему, она не способна на истинное страдание. Единственное, что может мучить ее, — уязвленное самолюбие. Отвечать не стану.
      Он сказал это решительно, но руки его дрожали, и он забыл поцеловать меня на прощание.
 
      23.30. Оставшийся день как в тумане. Кто-то приходил в гости, пили чай, даже в карты играли, но я двигалась и говорила словно манекен. Зато в карты играла чрезвычайно удачно. Пошла в свою комнату спать, взяла тебя, мой дневник, и хладнокровно все описала. «Не думай, Маша, не думай. Мы вместе и навсегда». Эта фраза безостановочно крутится в памяти наподобие заклинания. Вот так поворот событий! Умершая воскресла, а расцветшая было Маша соответственно поникла. Состояние мое ужасно. В наш несравненный союз вторглось третье лицо.

      Застала его бледным, невыспавшимся. Он сидел в кресле, раскрытое письмо лежало на столе.
      — Так-то вот, Маша... — сказал он, а сам даже не встал навстречу.
      Сердце упало. Всю ночь не спала, думала, как он встретит, с каким лицом, какими словами. Это было так важно. Он мог сказать мне что-нибудь ласковое, а произнес всего лишь: «Так-то вот, Маша...»
      Принялась убирать. Воды принесла, протерла пыль. Господин Блютнер поглядывал на меня с сочувствием. А он все сидел в каком-то оцепенении, бесцельно смотрел в окно.
      — Поставить вам чай? — спросила я дрожащим голосом.
      — Когда ты перестанешь называть меня на «вы»? Он переменился ко мне, я это видела, он переменился! И так мгновенно. Стоило получить письмо.
      — Нет, нет, — сказал он, как бы отвечая безмолвному моему укору, — все остается по-прежнему. Но дело в том, дело в том, Маша...
      Я застыла с тряпкой в руках.
      — Она в больнице... Я позвонил сегодня, узнал...
      Я молчала.
      — Она в больнице... — повторил он беспомощно.
      — Что же делать? — спросила я.
      — Надо поехать, узнать... Быть может, это серьезно. Мне не сказали, почему в больнице...
      — Раз человек болен... — начала я, но не смогла закончить, слезы подступили к горлу.
      А он ничего не заметил. Стал собираться в Москву.
      — Я скоро вернусь. Забежишь вечерком?
      Но я ушла, едва попрощавшись.
 
      Нет, не пошла я вечером. Да и трудно было пойти, Костычевы явились с визитом. Пили чай, рассуждали о литературе. Заставили меня сесть за инструмент, и я деревянными пальцами отбарабанила какой-то вальс. Дима принес новую книгу, стихи. Сказал со значением, что в магазине и даже в библиотеке их не достанешь. Я мельком глянула на фамилию автора, интереса не проявила, и стихи унесла Аня. Дима бросал на меня серьезные взгляды.
      — Ты стала другая, Маша.
      — Чем же?
      — Совсем другая. Что-то случилось?
      Да, хотела ответить, случилось. Но слезы выступили на глазах, и я быстро ушла наверх. Случилось, Дима, случилось. У меня случилось. Только не знаю что. Хоть бы мне кто сказал. Посоветовал кто-то. А что у меня случилось? «Что-то случилось». Роман есть такой, но я не читала. Да и зачем читать? «Ты стала совсем другая, Маша». Я стала другая, Дима. Я стала другая, другая, и этослучилось. А больше пока ничего.

      Он не приехал вчера. И сегодня его еще нет на даче.
      Такая тоска охватила. Вдруг он совсем не вернется? Вдруг останется с тойи забудет меня навсегда? Бродила как неприкаянная. Наши готовятся к переезду, укладываются понемногу. Мама пыталась запрячь в работу меня, но я уклонилась, сославшись на головную боль. Да, последнее время голова частенько болит. И это от беспрестанных мыслей. Как там у него в больнице? О чем они говорили, чем это кончится для меня? Пыталась представить ее облик, к зеркалу подходила, рассматривала себя. Картина безрадостная. Цвет лица блеклый, глаза потухшие, под ними круги. Сама от себя отшатнешься.
 
      16.30. Еще раз была на Черной даче. Не приехал. У меня испортился аппетит. Мама спросила, почему не ем. Я снова про головную боль. Забеспокоились. Стали меж собой говорить, что голова у меня болит слишком часто. Надо показаться врачу. Надо, конечно, надо. Надо показаться врачу. Только где вы найдете такого, который бы меня излечил? Который бы вынул из меня беспокойство, страх и тревогу? Вставил на их место уверенность. Который бы меня излечил. Да нет же, не то слово. Который бы нас обручил. Мама и тетя Туся, где вы найдете врача, который лечит кольцами? Маленькими колечками, на свет горячими, на ощупь холодными. Он надевает кольцо на палец и тотчас излечивает от головных болей, от приступов страха, от тошноты, от астмы, от гриппа и воспаления легких. От дальтонизма и клаустрофобии, от мании преследования и мании непонимания, от одиночества и молчаливости, от неустроенности и бессонницы, от литературной болезни по имени преждевременность. И даже слово «преждевременность» он лечит от чрезмерной длительности и разреженности, когда его пишешь вразрядку. Ах, мама, если бы ты знала, как я люблю его. Как мне тоскливо сегодня, как я боюсь его потерять. А ты любила кого-нибудь, мама? Кого ты любила, папу? Разве любовь кончается простым нахождением подле друг друга? Почему все так тускло между тобой и папой? Ах, мама, если б ты видела нас. Когда мы вместе, звезда опускается с неба и садится мне на плечо, как птица. Когда мы вместе, старый рояль превращается в венского музыканта и радуется нашей любви. Веришь ли, мама, в гости к нам ходят Глан и Джей Гетсби. Они называют меня Единственной. Да, да, Единственной, которая не изменяет. Ты ведь знаешь, как эти люди любили. И за свою любовь они поплатились жизнью. Но они не упали духом. Им хочется встретить такую любовь, которую всегда искали. И вот они ходят к нам, глядят на нас, утешаются. Они называют меня Единственной, которая не изменяет.
      Да, мама, да. Я люблю его беззаветно. И буду ему верна всю жизнь.
 
      22.30. Тошно мне, тошно. Переезд послезавтра. Если он вдруг не вернется, значит, все. Значит, кончено и больше мы не увидимся никогда.

      Был красный закат. Говорят, такие закаты к ветреным дням, к перемене погоды. Но мне кажется, красный закат к перемене жизни. Он красный, горячий. Страдальчески красный с черными перьями облаков.
      В этот вечер он вернулся на дачу. Вернулся, чтобы завтра уехать снова. Лицо его в озаренье заката казалось воспаленным, в глазах блестели тревожные огоньки.
      — Красный закат, — сказал он.
      Мы сидели в полукруглой беседке, покосившейся, с проваленным полом. Безумно кричали галки.
      — Тебе не холодно? — спросил он. — Вечер холодный.
      Он был уже несколько раз в больнице. Она тяжело больна, и надо помочь. Пока она там лежит, он будет ее навещать, для этого переедет в Москву.
      — Мне кажется, на всей земле сейчас пусто, только одни мы с тобой. Смотри, по небу разлито одиночество.
      Он обнял меня и прижал к себе:
      — Нам невозможно с тобой разлучиться.
      — А как же она?
      Он не ответил.
      А небо густело, и вот уже оно было кровяным сгустком. Зловеще горели окна, и крыша сумрачно накалилась.
      — Мы обручимся с тобой в последний день августа. Мне удалось договориться опять. Не опоздаешь?
      Мы выбрали место встречи снова у Пушкина в те же три часа, словно хотели проверить судьбу. Сбой она допустила или вершила свой замысел.
      — Неповторимый закат. Ах, Маша, сегодня мне что-то тревожно...
      Внезапно он заговорил о ней.
      — Не могу сказать, что она обрадовалась моему появлению. Скорее испугалась. Сжалась в комок, запряталась в одеяло. Словно ждала наказания. Она очень больна. У нее глаза измученного ребенка. Мне было жалко, ужасно жалко ее. И еще больше жалко оттого, что всего лишь жалко. Что с прошлым покончено, что могу только жалеть ее, но уже не любить.
      Здесь он остановился, как бы прислушиваясь, нет ли фальши в словах.
      — Я буду носить ей еду и книжки, буду ее навещать. Человека нельзя приговаривать к одиночеству. Теперь она совсем одинока.
      — А где же ее родные? Вы говорили о дружной семье.
      — Распалась семья. Сначала умерла бабушка, за нею дед. Он был главою семейства, значительный, интересный человек. До конца своих дней трудился над тем, чтобы все были вместе. Сохранял иллюзию большого дома. Я-то, признаться, его не любил. Мы в убеждениях расходились, и домострой его был мне не по душе. Умер дед, а там и отец с матерью разошлись. Сестра у нее человек любопытный, своеобразный. Она-то как раз добилась больше других, дело свое хорошо изучила, уехала в глушь преподавать. Словом, разлетелись в разные стороны, квартиру огромную разменяли, встречались от случая к случаю... К самостоятельной жизни она оказалась неприспособленной, да и я был, признаться, плохим семьянином. Накопились бытовые проблемы. Она человек идиллический, со стремлением к красоте и неумением красоту эту выявить в простой жизни. Мы начали отдаляться друг от друга, возвышенное затушевалось, и наконец она объявила: «Я всегда любила другого». Отчаянный рывок к возвращению былого. Бунт и протест. Я совсем не уверен, что она и вправду кого-то любила, но могла лелеять иллюзию, хранить в душе красивый мираж. Ей всегда не хватало возвышенного, и за это возвышенное она порой принимала ложное, несостоятельное.
      Он говорил с увлечением, жестикулировал. Я снова заметила, как он отдаляется от меня.
      — Да, теперь она похожа на измученного ребенка, — сказал он задумчиво. — Ребенка, натворившего глупости. Убежавшего из дому и заблудившегося на первом километре пути.
      — По-моему, вы ее любите, — пробормотала я.
      Он усмехнулся горько:
      — Да, я любил...
      Он взял лицо мое в руки.
      — Послушай, что я скажу. Ты снишься мне с детства, с тех самых пор, как стал помнить сны. Да, да, в белом платье и с книгой, как я увидел тебя. Тот сон был такой, тот первый мой сон. Я шел по темному саду с яблоком, и мне было страшно. Я побежал к дому, вскарабкался на крыльцо, потянулся к ручке, не смог достать. Но вдруг распахнулась дверь, и вместо темноты я увидел озаренную солнцем комнату, кресло, а в нем в белом платье тебя. Ты повернулась ко мне, посмотрела...
      И тут он сказал то слово, которого я ждала, которое явилось в моем дневнике и все они, Гетсби, Глан и маленький господин с тростью, все его хорошо знали. Он сказал:
      — Единственная...
 
      ...Был красен закат. И на мне было красное платье, на нем красный мундир с серебряной мишурой аксельбантов. На бастионе никого, кроме нас, не осталось, да и вокруг ничего, пустынно. Только мы в своих красных одежках стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как вдали оседает горячий шар солнца...
      — Ты что-нибудь видишь? — спросил он.
      — Нет, — ответила я.
      — Когда же они начнут? Мы ведь вдвоем остались. Сейчас подступят со всех сторон...
      — Но, может быть, они позабыли о нас?
      — О нет! Они не забудут. Они истребили всех, кто любит. Остались лишь мы вдвоем. В целом мире одни только мы. Они прячутся там за деревьями, за каждым стволом, в руках ножи, топоры, а мы безоружны.
      — Мне страшно...
      — Многие лягут замертво, прежде чем доберутся до бастиона. Но нас только двое.
      — Нам нельзя умирать!
      — Смотри! Вот они. Ты видишь там, за кустами. Какие мерзкие лица, какие злобные взоры. У них клыки. Как жаль, что заходит солнце. Они кинутся, как только падет темнота. Дай мне руку. Какая теплая! Пока я буду держать твою руку, мы не умрем. Единственная!
      — Любимый!
      — Единственная моя.
      — Мой любимый...

      Вот и переехали. Прощай, дача, и лето, прощай. Сейчас уже поздно, я очень устала, туман в голове. Все мысли только о послезавтрашнем дне, когда увижу его, когда обручимся. Неужели это случится, неужели? Сегодня я верю во все, я полна надежды. Мы не можем с ним разлучиться, он прав. Мы не просто любим друг друга, мы одно существо, мы неделимы. Я теперь понимаю, отчего с первого класса мне снится Панков. Не Панков это вовсе, это тень его, это он, но в другом обличье. Как же я раньше не догадалась? Он избрал себе образ другого для ненавязчивого напоминания. Итак, вы разгаданы, милый гусар! Можете скинуть с себя курточку одноклассника и надеть свой мундир. Милости просим в мои сны без прежнего маскарада!
 
      1.30 ночи. Уже спала. Но вскочила вдруг с внезапным сердцебиением. Вспомнила! Схватила дневник, прочитала нужное место. Так и есть! Он говорил о ее семье, о распаде... Боже мой! Дед и бабушка, мать, отец и она с сестрой. Состав нашей семьи! Какое совпадение. Мне почему-то нехорошо, неприятно. Как бы заснуть...

      Школа на носу. Ну, всякие перезвоны. Я-то никому, а мне все звонят. Лиза Потехина и Лена Корф, Света Боярская. Сережа Атаров звал делать газету к первому сентября. Обещала завтра прийти после обеда. А сама все о главном. В три часа на Пушкинской. Даже удобно, что газета. Не надо будет сочинять дома. Я, впрочем, рассчитывала на визит в школу. Как странно, что я школьница, что нужно садиться за парту, писать контрольные, показывать дома отметки. В три часа на Пушкинской. Я так повзрослела за лето, во мне началась тайная жизнь. Смотрю на все отчужденно, с ощущением непричастности к прежним милым вещам. Вот книжки мои, учебники и тетрадки. Большая квартира и бюст римского консула. Картины, ковры, инструмент. Вот голоса одноклассников по телефону, лица домашних. Они что-то говорят, зовут к обеду, спрашивают. Мне ни до кого нет дела. В три часа на Пушкинской...
 
      Лихорадочно перечитывала дневник. По-моему, он становится похожим на книгу. В нем появился сюжет, дедушка был бы доволен. Но чем же все кончится? Книга книгой, а жизнь течет сама по себе. Она не так стройна, как повествование. Что будет дальше? Как это и вправду тяжко: все время забегать мыслью вперед. Надо жить сегодняшним днем. Я бы с удовольствием обратилась сейчас в маленькую девочку, забыла обо всем. У нас же, взрослых, — я взрослая, ха! — сознание «продлено», как выразился Алеша, на целые годы вперед.
 
      0.30. Все уже спать улеглись. Я надену то самое белое платье, благо тепло, обещали за двадцать. Боюсь, не засну. Такое ощущение, что нужно оставить прощальную записку. Завтра уеду бог знает куда, жизнь моя переменится. Неужто я способна на такие поступки?
      И вот последние стихи из «Календаря».

ОКТЯБРЬ

 
I
Прекрасна осень, если в ней
хрусталик утра все ясней,
все ярче лес и все белее
две хризантемы на окне.
 
 
Но завтра стужа, битый лед,
зима — всегдашняя пустыня.
Две простыни в окне застынут,
морозом схваченные влет.
 
 
И станет проще и больней,
и губы вымолвят шептанье:
«Прекрасна осень, если в ней
нет о зиме напоминанья».
 
 
II
На черном зеркале асфальта,
разбитом, мутном и кривом,
затопленные лодки листьев.
 
 
Они то рядышком друг к другу,
то к носу нос и образуют звезды,
то горьким ворохом лежат.
 
 
И днища бледные их светят,
и смотрят безучастно в небо,
как в белое пустое море.
 
 
III
С утра на улице ненастье,
но выйдешь к лесу, и везде
горит, горит мое несчастье,
не остывая на дожде.
 
 
Домой вернешься, сад пылает,
в себя уйдешь, душа горит,
и тлеет комната жилая,
где образ твой легко царит.
 
 
Гори, сжигай себя, природа!
Пускай останутся к зиме
уголья черные невзгоды
да имя хладное в уме.
 

      Сегодня дня не было. Черная дырка.

      И вот они собрались на школьном дворе. Все в новом, отдохнувшие после лета, загорелые. Директор держал речь, но микрофон, конечно, сломался, и ничего не было слышно. А потом повели первоклассников за руки в классы. И начались уроки. Кто-то спросил: «А где же Молчанова?» И это спросил Виталик. «Где же она, где Маша?» — закричали все остальные... Хотела что-то трагическое сочинить, да не хочется. Например: «Молчанова умерла». Увы, я жива, живехонька...
      Лежу на своей кровати. Она похожа на ковчег. Старинная кровать, отделанная палисандром и медью. В школу меня не пустили. Все бродят по дому на цыпочках. У меня ничего не болит, но меня не пустили в школу. Вчера я вернулась домой в половине шестого.
      — Где ты была? — спросила мама. — Я бегала в школу, газету давно уже закончили.
      — Гуляла, — ответила я.
      — Но завтра ведь в школу! У тебя ничего не собрано.
      Я промолчала. Она присмотрелась ко мне и ахнула:
      — У тебя губы синие! Ты заболела!
      — Я абсолютно здорова, мама.
      Деревянной походкой ушла в свою комнату. Мама пришла и села ко мне на кровать.
      — Маша, что с тобой, Маша? Ты стала неузнаваема. Что случилось, дочка, ответь.
      Я молча глядела в потолок. Она заплакала.

      Приходили навещать одноклассники. Шумно рассказывали о первом дне. Нина Петровна, оказывается, никуда не уехала. В последний момент что-то случилось, поездку отсрочили. Мама слышала разговоры и не преминула спросить:
      — Значит, проводы были преждевременными?
      — Да, мама, совершенно преждевременными, — вежливо ответила я.
       Он просто не пришел.
      У нас новая химичка. На Лизе Потехиной новое платье, на Атарове новый свитер, и новый какой-то ученик появился в классе. Вообще много нового.
       Я ждала его два часа.
      Газета получилась хорошая, только Веденеева, как всегда, обиделась. Показалось, что ее нарисовали некрасивой. Не родись красивой, а родись счастливой, вот что скажу тебе, Галя Веденеева.
       Он просто не пришел.
      Вечером посетил дедушка. Показывал «сигнал» своей книги «История Нидерландской революции». «Сигнал» — это самый первый экземпляр, за ним печатают остальные.
      — В пятницу начинает работать кружок, — сказал дедушка. — Его ведет Базанов, очень интересный человек. Поправляйся.
      — Хорошо бы кружок вел Костычев, — сказала я. Дедушка посмотрел на меня с естественным недоумением.
      — Костычев еще не начал работу. А потом, он искусствовед. Если его возьмут, он будет вести семинар в группе искусствоведения.
      — Разве еще не взяли? — спросила я.
      — Есть сложности, — сказал дедушка.
      — Но учебный год уже начался.
      — Маша, — сказал он, и в глазах мелькнуло раздражение, — я пришел сообщить тебе, что кружок начинает работу в пятницу.
 
      Вслед за дедушкой в мою обитель вторглась тетя Туся. Она дрожала от возмущения.
      — Деточка, ты больна, но ведь нельзя забываться! Как ты с ним разговариваешь! Лето пролодырничала. Голландским не занималась, книг не читала. А «этюды»? Хоть один «этюд» написала?
      — Много «этюдов», — заверила я.
      — Так покажи ему! Он помнит, он ничего не забыл!
      — Обязательно покажу, тетя Туся.
      — И твое безразличное отношение к университету! Может, ты передумала поступать?
      — Может быть, — ответила я.
      Она приоткрыла рот, очки блеснули неистово.
      — Я пошутила, — буркнула я.
      — Деточка... — она развела руками, — ты, конечно, больна... Но надо же знать пределы...
 
       Он не пришел. Что с ним могло случиться? Звонка Потехиной не было. Лиза Потехина заморгала глазами, когда я спросила насчет звонка. А звонка никакого не было. Что же могло случиться? Скорее всего ничего. Он передумал, он испугался. Он просто вернулся к ней. Два дня никакого звонка. Значит, звонка не будет. Надеяться не на что. Странно. Накануне у меня было ясное ощущение, что все удастся. И вот. Что делать? Ничего не делать. Следует жить. «Шить сарафаны и платья из шелка и ситца. Вы полагаете, все это будет носиться? Я полагаю, что все это следует шить». Всем объявила, что завтра отправляюсь в школу. Я здорова, абсолютно здорова, дорогие родственники!

      Нина Петровна обратилась к нам с маленькой речью.
      — Ребята! Хочу вспомнить старые добрые времена, когда вы писали домашние сочинения о летних каникулах. Мне очень хотелось бы дать вам именно это задание. Пусть каждый вспомнит самое интересное, а я почитаю вслух. Посвятим этому целый урок. Надеюсь, урок будет веселый. Так как? Давайте решим вопрос голосованием. Кто за урок на летнюю тему?
      — Отчего же не повеселиться? — солидно сказал Станкевич и поднял руку.
      За ним подняли руки остальные.
      — Эх, Нин Петровна, все вы что-то придумаете, — заключил Сережа Атаров.
      Черновик моего сочинения.

      Каникулы я провела хорошо. В то время как мои одноклассники парились на практике в помещении радиозавода, я отдыхала на даче под сенью кущ. Мой влиятельный дедушка устроил мне освобождение от практики, намекнув директору школы, что заводской труд менее полезен, чем отдых на даче.
      Как известно, у нас отличная дача. У меня своя комната с видом на сосны, под боком речка, а отсутствие продуктов в местных магазинах компенсировалось заказами, которые мой влиятельный дедушка мог получить там-то и там-то.
      В конце июля мы ездили в Прибалтику. В самый разгар сезона мой влиятельный дедушка сумел устроить номера на самом берегу моря. Я наблюдала красивые закаты, а ночью рассматривала Швецию, озаренную фарами автомобиля «Жигули». Я также посетила два выступления Потсдамского хора, который мой влиятельный дедушка специально выписал из Потсдама на летние каникулы.
      Я хорошо провела лето, но еще лучше проведу осень. Мой влиятельный дедушка устроил меня в кружок при историческом факультете в расчете на то, что я покорю интересного человека Базанова и будущим летом он поставит мне пятерку на вступительном экзамене в университет.
      Я хорошо провела лето, хорошо проведу осень, но еще лучше проведу оставшуюся жизнь. С отличием кончу университет, и мой влиятельный дедушка устроит мне командировку в Голландию. Там я выйду замуж за крупного рыботорговца и буду жить в городе Амстердаме в собственной вилле.
      Если уважаемым одноклассникам что-нибудь понадобится к тому времени, пускай приезжают в город Амстердам на улицу Влаардинген, 13, где и будет расположена вышеозначенная вилла.
      Кроме того, заранее приглашаю всех на свои похороны, которые состоятся...
       Конец

      Утром. Особенно тяжко утром. Проснешься, и кажется, все. Жизнь кончена, ничего уж не будет. А что, собственно, может быть? Небо за окном, как серый мешок. Сегодня дождик. Столько слез на оконном стекле. Это дождь. Он и в комнате у меня, на подушке. Он проходит сквозь стены, сквозь крышу. Он один жалеет меня и теплый-теплый бежит по щекам. Замечательный дождик...

      Сегодня у нас прием по поводу выхода «Истории Нидерландской революции». А-ля фуршет, как в лучших домах. Бомонд. Бонтон. Се си бон. Напитки: русская водка, итальянский вермут, кипрский мускат, финский ликер, французские и грузинские сухие вина. Закуски: салаты, паштеты, красная рыба, севрюга, балык, ветчина, языки, колбасы, телятина, пирожки, бриоши. Десерт: яблоки, виноград, персики, сливы, дыня, арбуз. Публика: писатели, историки, редакторы, художники, поэт и даже два дипломата из голландского посольства. Музыка: Бах и Гендель, чуть позднее включат что-нибудь полегче.
      На мне шелковое платье свободных форм, волосы распущены, на шее жемчужное ожерелье, в руке рюмка с золотистым вином. Дедушка время от времени подводит меня к разным лицам, знакомит:
      — Нет, нет. Я закончил с Нидерландами. Вот, может быть, Маша продолжит.
      — О! — Гости пьют за мое здоровье.
      — Ваша внучка словно цветок, — заявляет кто-то. — Какие глаза!
      Костычев-старший бродит среди гостей с унылым видом. В конце концов забивается с папой в угол. Секретничают. Мама туда глядит. На папу или на Костычева? Ясно, что не на папу.
      Дима с Аней сидят в дальней комнате.
      — Будешь играть в «канасту»?
      Ушла. Кто-то сел за рояль, стал бренчать. Довольно неплохо. Жужжит разговор, гости перемещаются. Как в салоне Анны Павловны Шерер. Дедушка ловко снует меж гостями. Серебряный шарик его головы плавает по салону.
      — Это подлинный Тропинин?
      — Подлинный, — отвечаю я.
      Еще бы не подлинный. Если дедушка покупал, значит, подлинный. Спряталась к себе в комнату, упала на кровать, стиснула зубы. Черт бы вас всех побрал! Подлинных, бронзовых, фарфоровых, хрустальных! Чтоб подавились своим фуршетом, бомондом, бонтоном. Провалились в канасту! Где он, куда вы его подевали? Жужжите, любезничаете, порхаете по салону, а у каждого ножик в кармане. Так и рыщете, выглядывая тех, кто любит. «Какие глаза!» А сам нож из кармана тянет. Боже мой, да любил ли из них хоть один?
      Дима заглянул было в комнату и отшатнулся. Всех ненавижу, но себя больше! Жемчужную, шелковую, нидерландскую. Провалиться бы мне в преисподнюю, в вечный мрак, в тартарары. Когда же все это кончится, Боже мой...

      А надо бы ненавидеть его. Исчез, улетучился. «Мы никогда не расстанемся». Ха! Серебряная неделя, золотая, ха-ха! «Мой Млечный Путь, полуночная звезда». Три ха-ха! Он и вправду любил выражаться красиво, сыпал красотами как из мешка. Щедрый человек. И почему я должна убиваться? Если он так исчез. После того, что было. Писатель! Вот они каковы, писатели. Сочинял роман на ходу, искал вдохновения. Выжимал себя, как тюбик, на бумагу. Родная, любимая, единственная. Все ложь. Я даже не знаю, любил ли он ту. Есть ли она на самом деле? Может, все выдумал, развлекался, острых ощущений искал. А стихи не его. Тот, кто пишет хорошие стихи, не может поступать плохо. Гений и злодейство — две вещи несовместные. Определенно, стихи не его.
      А комедия с обручением? Вот уж и вправду комедия! Как я раньше не понимала? Какое обручение в наши дни? Кому нужен этот пустячный обряд? Какая ты дура, Мария. Одноклассникам рассказать — помрут со смеху. Размечталась, расфантазировалась. Обручение. Ха-ха! Еще кольца показывал. Вот актер. Страдать по такому человеку? Нет! Завтра начну новую жизнь. Встану пораньше, зарядку сделаю. Хорошо бы у Нины Петровны то сочинение забрать. Может, еще не читала. Девицы глупой сочинение не поддается объяснению. Скажу, что пошутила.
 
      Сейчас половина двенадцатого. Я в постели. Все растолковала себе, но утра боюсь. Наверное, дождик опять. Наверное, серое небо. Тоска.

      Неделя с того дня, как он не пришел. В школе писали контрольную по алгебре. Седьмым уроком было военное дело. Из школы домой не пошла, отправилась в переулки. До Герцена добрела. Вот консерватория, тут увидела его в первый раз. Смотрела афиши. «Римские виртуозы». Хорошо бы попасть. Не заметила, как дошла до Пушкинской площади, спустилась в метро. Неделю назад стояла здесь два часа. Надо справить маленький юбилей. Эх, Пушкинская! Станция роковая. Сначала я не пришла, потом он. И ты, мой любимый поэт, что глядишь безучастно? Разве не видишь, как горько мне, безысходно? Так тяжело, так тяжело, мой Пушкин. А ты стоишь на холодном мраморе, и бронзовый взгляд твой направлен вдаль. Куда он направлен? В Болдино, в золотые леса, в глубину России? Или в совсем недалекое Подмосковье? Быть может, ты видишь Черную дачу, и сосны, и можжевеловый куст, и трепетные лоскутки дельфиниума, и красный закат, и наши темные силуэты? Пушкин, мой Пушкин, зачем они облекли тебя в этот мрамор и бронзу, зачем водворили холодного, неживого среди белых колонн и ярких светильников. Помню, читала о дне похорон. Гроб поставили на краю могилы, взяли молотки, и очевидец сказал: «Пушкина заколотили...» Господи! Заколотили Пушкина. Какие слова...
 
      20.30. Дома паника. Дедушка ждал меня, чтобы ехать на исторический факультет, но не дождался и поехал один. В какой-то кружок, квадратик, кубик.
      — Забыла, — сказала я.
      — Да что же это творится! — Тетя Туся всплеснула руками.
      Мама сурово:
      — Где ты была?
      — На площади.
      — ?...
      — Любовалась фонтаном.
      — Объясни.
      И я объяснила. Существует тест. Вопросы одни, а значение им придается иное. В каком виде представляете воду? Море, река, озеро? Я отвечала, фонтан. Оказывается, речь шла о любви. Значит, любовь представляется мне фонтаном. Да, мама, по этому тесту. С тех пор я люблю глазеть на фонтаны. Фонтан не просто извержение воды. Это взрыв чувств. По известному тесту.
      — Что ты мелешь? — спросила мама.
      — Я с некоторых пор изучаю любовь. По фонтанам.
      — Какая любовь? Тебе рано об этом думать. Школу сначала кончи, в институт поступи.
      — Получи диплом, заверши аспирантуру, поезжай за границу, — продолжила я.
      — Немедленно убирайся в свою комнату! — сказала мама. — Я с тобой поговорю.
      — Хорошо, мама.
      Я удалилась к себе. Мама вошла следом:
      — Что мне с тобой делать, Маша?
      — Мама, а тебе не кажется, что ты всю жизнь любишь другого? — спросила я.
      — Что? — Она побледнела.
      — Живешь с папой, а любишь другого. Всю жизнь.
      — Ты с ума сошла, — пробормотала она и вышла.
      Я слышала, как быстрым и легким шагом своим она убегает по коридору, повторяя со всхлипом: «Маша с ума сошла...»
 
      1.30. Не сплю. Аня ко мне приходила. Залезла в постель, стала обнимать и спрашивать: «Маш, ты чего?» Я заплакала. Она заплакала тоже, ударяла меня острым кулачком, приговаривала: «Старшая сестра, старшая сестра...» Я вытерла ей глаза, поцеловала. Еле спровадила. Дневник мой, дневник, можно ли так терзаться?..

      Разговор с дедушкой. Показал новые книги от господина Брунинка, одну подарил.
      — Так, так. А что же наши «этюды»?
      Я принесла блокнот. Он полистал.
      — Хорошо, почитаю.
      Лучше бы не читал ты, дедушка. Там у меня аккуратно выписаны самые известные места из Тургенева, Гоголя. Например, «чуден Днепр при тихой погоде...». В конце концов, и это полезно. Я переписывала, изучала стиль, старалась не делать ошибок. Почерк вырабатывала, в конце концов. Благодаря этому начинанию я перечитала кое-что из «Записок охотника» и многое из третьего тома Собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя. Есть и две фразы из Пушкина. «Я приближался к месту своего назначения» и «Гости съезжались на дачу». Весьма короткие, изящные сочинения.
      — А что же с нашим кружком? — спросил дедушка. — Быть может, ты передумала поступать?
      — Нет, — пробормотала я.
      — Надо работать, — сказал он.
      Еще говорил о чем-то. Прямо не распекал. Мое «поведение» ему известно, но он выжидает, хочет понять, в чем дело. Дедушка очень умен.
      Читаю, перечитываю дневник. Это история наших отношений. Что же было меж нами? Тут есть загадки. Когда сказала, что собираюсь поступать в университет, он усмехнулся. «В университет? Скажете, что еще на исторический факультет». — «Как вы догадались?» — спросила я. «На исторический факультет — это прекрасно!» — сказал он язвительно. А в самом деле, как догадался? И рассказы о ней. Со мной много сходного. «Девушка живет в большой дружной семье...» Да, видно, многое повторяется в жизни.

      С утра позвал меня дедушка. Вручил блокнот.
      — Благодарю. Ты хорошо изучила стиль классиков. Не отличишь.
      Я промолчала. В глазах его мелькнула боль.
      — Иди.
      Какая я все-таки дрянь! Ломаю комедию. На ближних все вымещаю. Только папа спокоен, пишет свою диссертацию. Просил меня сверить цитаты из Пушкина. Сидела, сверяла. После обеда пойдем в кино.
 
      ...20.10. Смотрели в «Повторном» «Андрея Рублева». Ужасно мрачно. Вот она, наша история. Совсем не такая, какую проходим в школе. И где же правда, в картине или учебнике? Я после фильма взялась за «Историю Нидерландской революции». Интересно дедушка пишет, но тоже все мрачно. Испанцы в Голландии потрошили младенцев, а гезы вырезали сердца у испанцев. И этим всем я должна заниматься. В истории столько крови! Нет, уж я лучше буду сидеть за кульманом в обыкновенном КБ.
 
      22.30. Окончилось все так, как начиналось. И на губах осталось только малость. Да, на губах осталось. Губы его до сих пор ощущаю. Теперь я знаю, каким был тот первый поцелуй. Он был мягким и осторожным. Он упал в меня наподобие холодящего мятного шарика и блуждает внутри до сих пор. То к самым губам подкатит, то сердце тронет, и тогда оно сильно бьется. Поцелуй живет во мне сам по себе. Иногда начинает мучить и жечь, требовать повторения. Но повторить его невозможно. Я не хочу любить, не хочу. Я поняла, что это ужасно. Только к малой любви судьба благосклонна. К большой — никогда. Почему в настоящей любви не бывает благополучия? Кончается все трагично. Зачем же любить тогда? Чтобы погибнуть, как Ромео с Джульеттой? Как Глан и Гетсби, как Жюльен Сорель и Анна Каренина? Надо жить, а значит, любить не надо. Целуйтесь, флиртуйте, играйте в любовь, но гоните прочь Любовь Настоящую. Она вас погубит, отравит, сведет в могилу. Я знаю, что ничего в моей жизни больше не будет. Только это лето. А мне ведь всего шестнадцать. Вот вам большая любовь...

      Был урок на летнюю тему. Нина Петровна читала отрывки из сочинений. Одни написали хохму, другие глупость, третьи добросовестный отчет. На перемене Нина Петровна подозвала меня:
      — Подожди после уроков, вместе пойдем домой.
      Как она модно одета. Еще молода и красива.
      Мне нравится Нина Петровна. У нее черные как смоль волосы и глаза черные тоже, что называется, жгучие. Лицо тонкое. И вся она тонкая, изящная, высокая.
      Пошли на бульвар, посидели на лавке. Она отдала мне тетрадь с сочинением:
      — Как понимаешь, читать я его не могла.
      Вытащила сигареты, закурила:
      — Ты знаешь, Маша, мне всегда была интересна ваша семья. Книжки твоего деда читаю, слог хороший. Он мог бы писать романы.
      Помолчали.
      — Одного не понимаю, чего ты хотела добиться этим пассажем?
      — Сама не знаю... — пробормотала я.
      — Прочел бы еще кто-то. Можешь себе представить?
      — Могу...
      Молчание.
      — Пользы от этих выходок нет. Если что-то случилось, лучше в себе пережить, не трепать нервы ближним.
      Она курила быстрыми, нервными затяжками.
      — Меня не это сочинение беспокоит. Когда увидела тебя, поразилась. Ты так переменилась за это лето. Где прежняя Маша? У тебя отчужденный вид, тоска в глазах. Что же случилось?
      — Не надо, — быстро сказала я. — Не расспрашивайте, Нина Петровна.
      — Иногда легче выговориться.
      — Не надо, — твердила я, а из глаз уже слезы катились.
      — Хочешь закурить? — внезапно спросила она. — Это успокаивает.
      И я курила крепкую сигарету, правда, в себя не вдыхала. Она засмеялась, показав красивые ровные зубы:
      — Вот бы увидел директор! Учительница с ученицей покуривают на бульваре.
      — А почему вы не уехали за границу? — спросила я.
      Она только махнула рукой:
      — Мне и ехать-то совсем не хотелось.
      — Но там интересно.
      — Да, интересно... — Больше объяснять не стала.
      Поговорили немного о школьных делах. Из класса ей больше всех нравятся Виталик Панков, Лена Корф и Лиза Потехина.
      Сидела и думала, что я дрянь. Ведь понимала, что дальше Нины Петровны сочинение мое не пойдет. Тоже мне бунт. Ничего другого, кроме хорошего разговора с понимающим человеком, не ожидала. А внешне целая фронда. Увы, на истинную фронду я не способна.
      Внезапно спросила:
      — Вы любили кого-нибудь?
      Она пожала плечами:
      — Почему же нет.
      — А сейчас любите?
      Она сделалась серьезной. Вытащила еще одну сигарету, щелкнула зажигалкой.
      — Я знаю, почему вам не хочется отвечать на этот вопрос.
      — Почему?
      — Потому что сейчас не любите. Любили, разочаровались, а теперь никого не любите.
      Она посмотрела на меня внимательно:
      — Уж не влюбилась ли ты?
      — Нет, — ответила я.
      — А на мой счет ты ошиблась.
      — Вы любите? Тогда, разумеется, мужа.
      Молчит, улыбается, смотрит мне прямо в глаза:
      — Мне кажется, и ты любишь, Маша. Тех, кто любит, можно узнать по глазам.
      — Вы счастливы, Нина Петровна?
      Она вздохнула:
      — Что же тебе сказать? Я счастлива и несчастлива... Терпи, Маша, все будет хорошо. Ты очень юна. Все будет хорошо, Маша...
 
      Эта встреча немножко меня оживила. Я потом еще прошлась по бульвару, разглядывала старушек, детей, собак. Удивительные все же существа старушки, собаки и дети. Вот старенький пудель схватил в зубы дырявый мячик и, счастливый, семенит за хозяином. Старушка сидит с вязаньем. Бросит взгляд на испещренную солнечными пятнами дорожку, улыбнется и снова вяжет. А детишки, те и вовсе бессмысленно копаются в песке, но довольны, веселы. Так мало всем нужно! И вот уже весь бульвар налит до краев довольством и покоем. Щебечут птицы, щебечут дети, воркуют старушки, собаки радостно лают. А ты, Маша Молчанова, бредешь со своею тоской, со своим несчастьем. И сколько это продлится, боже ты мой...

      Нужно поехать на дачу. Вдруг он вернулся туда? Что-то случилось, на встречу прийти не смог. Телефон Потехиной потерял. Погода теплая, и он вполне мог туда заглянуть, оставить хотя бы записку. Завтра попробую совершить вояж. Опять надо врать, придумывать. Но отношения с домашними сейчас таковы, что любое вранье неуместно. Все ходят с мрачными лицами, осуждающе смотрят, хотя, вероятно, в «верхах» принято решение оставить меня в покое. Решение весьма уместное. Разговоры сейчас ни к чему. Дима звонил и обещал прийти в гости. Я, впрочем, не слишком усердно звала. Он, кажется, понял, но Аня выхватила трубку и уговорила прийти. В школе подошла ко мне Лена Корф и спросила: «Маша, что с тобой происходит?» И Лена туда же.

      Снова Панков приснился. Такой теплый сон. Мы с ним гуляли по парку, катались на лодке. Он держал меня за руку и что-то ласково говорил. Я хотела ему рассказать, пожаловаться, но стала плакать. Так и проснулась в слезах. Теперь у меня все время глаза на мокром месте. Днем я креплюсь, а ночью лягу в постель и тотчас извергаю потоки слез. Правда, это облегчает. Что-то размягчается внутри, вытекает вместе со слезами. У меня проблема с платками. Приходится брать полотенце. Через полчаса рыданий, сморканий оно превращается в мокрую тряпку. И смех и грех! Пробуждение по-прежнему самый тяжелый момент. За ночь страдание накапливается и утром разливается по всему телу, по комнате. Смотрю вытаращенными глазами в потолок и не понимаю, зачем мне вставать, куда идти, что делать. Все кажется бессмысленным.
      Я говорила:
      — Знаешь, Виталик, как трудно. Если бы ты знал, Виталик.
      А он меня успокаивал и руку сжимал.
      Боже мой, кто только не снится. И Томас Глан, и Владимир, и Виталий Панков, а онеще ни разу не приходил в мои сны. Это, конечно, означает одно: он забыл обо мне, разлюбил и ночной ветерок не влечет его думы в бедную мою обитель. В бедную мою обитель. Ха! Я теперь понимаю, почему уходили в монастырь. Там находили успокоение. А где найти успокоение мне?

      Сегодня была на даче.
      Не стала ничего придумывать, просто села в электричку и поехала. А в школу не пошла. Так в школьной форме с портфелем и отправилась.
      К даче подходила, ноги дрожали. Но там его не было. Открыла пустой дом, вошла. Запах совсем нежилой. Да, конечно, с тех пор не появлялся. Господин Блютнер подремывал в углу. Не стала его будить. Села в кресло и так просидела час, глядя в окно невидящим взором.
      Что же делать? Решилась на смелый шаг. Пошла в дачную контору, нашла сторожиху тетю Фросю. Она весьма удивилась:
      — Чего приехала?
      Стала врать, что забыла книги. Поговорили о погоде и «видах на урожай». Тетя Фрося извлекла бутылку портвейна.
      — Небось не пьешь.
      — Пью, тетя Фрося.
      — Ну так... — налила мне в стакан.
      Я сделала глоток, завела разговор про Черную дачу:
      — Кажется, летом кого-то видела.
      — Окна забиты, на двери замок, а ключи у Палыча — ответствовала тетя Фрося. — Кого ты видала?
      — Человек жил на даче, там и сейчас дверь открыта.
      — Ни черта! — сказала тетя Фрося. — На что я тут поставлена?
      Мы с ней заспорили и отправились проверять. Каково же было мое изумление, когда на двери Черной дачи обнаружился здоровенный замок, а ставни были закрыты.
      — Ну, — говорит тетя Фрося, — на что я тут поставлена?
      Стою ни жива ни мертва, лоб покрылся испариной.
      Кое-как распрощалась и бежать. Что это значит? Он был только что, успел закрыть, ставни и дом запереть? Помчалась на станцию, вдруг догоню? Но электричка с воем уносилась от платформы. Упала на лавку обессиленная. Решила вернуться, оставить записку, вдруг еще раз наведается. Еле доплелась, вхожу на участок, приближаюсь к дому и, боже ты мой, еще издали вижу, что ставни опять открыты, на двери нет замка!
      Ломала себе голову, осматривалась. Как же так? Что происходит? Или я с ума сошла, или дом этот спятил, если сам по себе может открыться, закрыться, на небо взлететь...
 
      22.30. Поздний вечер. До сих пор в голове ералаш, на сердце муторно. Ничего не понимаю. Какое-то объяснение существует, быть может, весьма простое. Например, тот же Палыч пользуется дачей, уходит, приходит, вешает замок, снимает. По стечению обстоятельств я с ним не столкнулась. Поездка нехорошо взбудоражила меня. В то время как нужно стараться забыть, я травлю себя, сыплю на раны соль. В конце концов он в той же конторе мог узнать телефон и позвонить мне домой. Профессор Домбровский не иголка. А где Домбровский, там и его внучка. Нет, он просто не хочет видеть меня. Да и понятно. Если обручаться раздумал, зачем я ему нужна. А тав больнице. Он человек мягкий, добрый. Полон сострадания. А кроме того, далеко к ней не безразличен. Он снова любит ее, теперь я ему не нужна. Да, ты не нужна ему, Маша. Ты совершенно ему не нужна. Зря мучаешь себя и домашних.
      Со школой обошлось. Никто не звонил, а завтра скажу, что болела. Спокойной ночи, дневник. Хоть ты отдохни. Всего тебя истерзала, слезами облила. Подожди, я еще не чернилами, кровью своей буду писать.

      Молчание, молчание. Silentium . Мысль изреченная есть ложь. Зачем говорить? Мысль изреченная есть ложь. Сегодня на физике молчала. Вызвали к доске, но я молча глядела в окно.
      — Не знаешь? — спросила Марина Афанасьевна.
      Молчала.
      — Уж если Молчанова не знает, кого спрашивать?
      Не надо спрашивать. Только не надо спрашивать. Мысль изреченная есть ложь. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я знаю закон Кулона, но это бессмысленный закон. Есть и другие законы, но все они ложны. И только закон Молчановой единственно верен. Молчание, молчание. Silentium! Вот мой закон.
      — Садись, — сказала она.
      Молчание, молчание. Silentium. Эй, Панков, ты что-то хотел спросить? Не надо спрашивать. Молчание. И вы за окном молчите, отбойные молотки, терзающие школьный асфальт. И вы замолчите, птицы. Молчи, Лена Корф, Сережа Атаров, молчи. Давайте молчать, ребята. Говорить могут только немые. Вот господин Блютнер, попросим его сказать. Поведайте нам свою жизнь, немой музыкант.

      Я родился в городе Вене в 1863 году. Родители дали мне сносное воспитание, кое-какие средства, и жил я в свое удовольствие. Однажды я засиделся у друзей допоздна и оказался ночью на улице. Поднялась пурга, сбила фонарь. Стало совершенно темно и холодно. Жил я в другом конце города, идти по глубокому снегу было бы трудно. Я призадумался. Внезапно к тротуару подкатил роскошный автомобиль, и господин за рулем предложил отвезти меня прямо домой. Это был молодой граф Д., известный всему городу меломан, меценат и т. д. и т. п. Граф Д. поведал, что сразу меня узнал, и спросил, не могу ли я обучить его игре на инструменте клавианиссим, ибо только на этом инструменте он считает подобающим играть в присутствии некой Марии. Я отвечал, что инструмента клавианиссима не существует в природе, но граф возражал и убедительно просил меня заняться его созданием, показывал какие-то чертежи.
      С тех пор я не знал покоя. Идея графа взбудоражила меня. Дни и ночи я трудился над созданием клавианиссима. Что же касается графа, то с ним случилась беда. Мария куда-то исчезла, и граф носился по Вене с одним вопросом: «Не встречали Марию?»
      Время шло. Я несколько раз менял местожительство, занимался своим клавианиссимом, и ничего другого мне не было нужно. Довелось мне опять встретить графа. Был уже нынешний век. Я засиделся у друзей и поздно ночью оказался на улице. Поднялась пурга, сбила лампу дневного света. Стало совершенно темно и холодно. Машины скользили мимо, не обращая на меня никакого внимания. Я призадумался. Внезапно к тротуару подкатила карета, запряженная парой гнедых. Дверь открылась, и меня поманили внутрь. Я полез, не раздумывая, в карету и увидел постаревшего графа Д. Он предложил подвезти меня прямо к дому и спросил: «Не встречали Марию?» Я покачал головой. «А что же клавианиссим?» Я рассказал, что работа идет к концу. «Я жду, — сказал граф. — Так вы не встречали Марию?» Я вновь покачал головой. На этом мы и расстались.
      Шло время. Я постарел, и мир постарел порядочно. Уже не было ни городов, ни дорог, а все какие-то обломки, обрывки. Я изготовил семнадцать тысяч струн для инструмента клавианиссима, не хватало лишь нескольких сотен. А надо сказать, работа была весьма тонкой. Каждую струну приходилось плести из лунного света, пенья топрабанских дроздов, запаха травы остротела и еще двадцати семи компонентов, среди которых встречались и весьма прозаические, например молибден и ванадий.
      Однажды я засиделся у друзей на каком-то обломке и ночью оказался в пустоте. Поднялась пурга, сбила звезду. Стало совершенно темно и холодно. Я призадумался. Вдали показался старик. Он шагал прямо по воздуху, помахивая посохом. «Не встречали Марию?» — спросил он меня. И тут я ответил: «Встречал». Ведь только что я видел Марию у своих друзей. Я указал старику на обломок планеты и стоящий посередине домик, но он не придал моим словам никакого значения и снова спросил: «Не встречали Марию?» Я отвечал, что недавно беседовал с ней, и опять указал на домик, но он ушел по воздуху, бормоча себе под нос: «Не встречали Марию?»
      Время уже не шло. Время остановилось. Я доживал свой век на заброшенной даче, а вокруг ничего уже не было. Ни городов, ни дорог, ни обломков, даже воздуха не было. Звезды истлели до пепла. Я как раз прилаживал последнюю струну к стеклянной деке клавианиссима. Внезапно открылась дверь моей дачи и вошел странно помолодевший граф Д. Тут же открылась противоположная дверь и вбежала Мария. Они с криком бросились друг к другу. Они так кричали и плакали, что у меня заболело сердце. «Где ты была? Где ты была?» — кричал он. «Любимый, любимый!» — кричала она. Я сел за клавианиссим и начал играть. И тут я увидел, что звезды стали падать серебряным порошком. Порошок сыпался в окна, облекая тела возлюбленных, и они застыли, превратившись в серебряные изваяния. А я играл. И на меня сыпался звездный пепел. Мне стало так хорошо, свежо и прохладно. Необыкновенные звуки пробудили во мне воспоминание. Я вспомнил детство и девочку в белом платье, которую очень любил. У нее было белое платье, белые гольфы и теннисная ракетка в руках. Я вспомнил, что очень ее любил. Господи, ведь я тоже любил когда-то. И почему я не сделал признания, почему не сказал слова любви? Ведь я тоже мог ходить за ней по свету, называть Единственной, целовать следы ее маленьких туфель, дарить цветы и ракетки. И я играл, играл, а звездный пепел сыпался на меня, и я сам становился серебряным изваянием. Все, что я мог еще вспомнить, — это белое платье, белое платье...

      Никакой любви, разумеется, нет. То есть, конечно, она имеется, только в высших сферах. В литературе, искусствах. Точно так же, как бессмертие, совершенство. В жизни они отсутствуют. Человек придумал недостижимое, чтобы к нему стремиться. Но достигнуть недостижимого невозможно. Точно так же, как невозможно по-настоящему любить.
      Почитать мой дневник — так можно поверить, что я в самом деле люблю. Но это блажь, литература. Накопился избыток чувств, и вот уже хочется думать, что это любовь. Нет никакой любви! Если и была когда-то, к нынешним временам вся вышла. Нет, ее нет!

      Сегодня консерватория. Еще одно испытание для меня. С тех самых пор я тут не была, и все напоминало о нем. Даже музыка. «Римские виртуозы» играли Вивальди. А мне чудилось: вот поверну голову и увижу его. Под музыку вспоминала. В иных местах такая тоска пронзала, что хваталась за ручки кресла, зубы стискивала. «Тебе нехорошо?» — спросила мама. Нет, хорошо. Мне прекрасно, мама. Слышишь, как они играют? Разве может быть нехорошо, когда так играют? Неужели я никогда не увижу его лицо? Вокруг столько лиц, серьезных, прекрасных. Но где же его лицо? Хоть бы увидеть, хоть раз увидеть. А вдруг его больше нет на свете? Ночью спустилась звезда, подхватила и унесла в небо. Ах, мама, мама! Как хочется плакать, прямо здесь, в кресле Большого зала. Пускай бы скрипач увидел и подумал, что я плачу от звуков его божественной скрипки. Играй, виртуоз из Рима, играй! Не одна тихая душа уйдет за тобой и заблудится в несбыточных садах прекрасного. Будет блуждать, наслаждаться, а жизнь раскроет перед ней страшный зев и зарычит: «Подойди сюда, детка, я расскажу тебе, что я кушаю на завтрак».
      Мой бедный разум. Моя бедная душа. Вы не готовы к такому испытанию. Очень я вас жалею, но помочь не могу. Уж как-нибудь сами. Слишком много забот. Школа, университет, голландский язык, — мое прекрасное будущее. Душу, во всяком случае, в эти дела я впутывать не собираюсь. Что касается разума, то он мне еще пригодится. Только следует предоставить ему отдых. Не думать, не думать, не думать, не размышлять. Не искать объяснений. Не ломать голову!

      Конспект школьного дня.
      На литературе переглядывалась с Ниной Петровной. По алгебре получила тройку. Вторая тройка с начала учебного года, ура! На астрономии читала стихи. На истории глядела в спину Панкова и пыталась внушить себе, что это тот же Панков, который снится. На химии страшно затосковала. Попросилась выйти и на урок не вернулась. Простояла в коридоре, глядя в окно. Шел дождь. На физкультуре новичок Пирожников залепил мне мячом в лицо. Извинялся. На перемене держалась в стороне от «могучей кучки», в которую входят Панков, Атаров, Станкевич, Днепров и Корф с Потехиной. Входила и я, да вся вышла. Станкевич считает, что я зазналась. Корф требует объяснений. Потехина что-то чувствует, сердобольно смотрит и вопросов не задает.
      Проходили диспансеризацию. Мой рост 165, вес 55.500.
 
      Конспект домашней жизни.
      О тройках и прогулах никто не знает. Но и так все мрачны. Недоумевают. Дедушка спросил сурово, намерена ли я посещать кружок. Молчала. Он покраснел от гнева и указал на дверь. Дедушку довела! Тетя Туся растеряна. Мама со мной не разговаривает. Аня робко ходит следом. Иногда обнимет, прижмется. Папе все до фени. Молодец! Был Дима в гостях. Неожиданно мне понравился. Вспомнила лето. Эх, Дима, Дима!
 
      Вот что трогает меня, когда думаю о Пушкине.
      На дуэли под дулом пистолета ест черешню из картуза, выплевывает косточки.
      Сочиняет стихи, валяясь на полу. Вдруг начинает дурачиться, прыгать на четвереньках.
      Вбегает в дом на Никитской. Так спешит увидеть Наталью, что сбрасывает калоши, и они влетают в залу прежде самого Пушкина. Почему меня эти летящие калоши так умиляют?
      Смерть. Просит, чтоб повернули его на другой бок. Друзья поворачивают. Говорит тихо: «Кончена жизнь». Даль не расслышал: «Да, кончено. Мы тебя поворотили». Пушкин поправляет еле слышно: «Жизнь кончена». Последние слова: «Теснит дыхание...» Все.
      Пушкина заколотили...

      Каменею. Эта неделя каменная. Была на истфаке, посетила заседание кубика. Кто-то спросил, верно ли, что я внучка Домбровского. Ошибка. Я внучка Дубровского. Какого Дубровского? А какого Домбровского? Извините. Пожалуйста.
 
      Кручу пластинки с курсом голландского. Отменный язык. Немножко меня успокаивает. Прибавлю звука и лежу в оцепенении. Сказанные мягким, вкрадчивым баритоном, голландские слова обклеивают мой страждущий мозг наподобие пластыря. Выхожу к ужину с голландской головой, пью стакан чая с молоком и под внимательными взглядами родственников удаляюсь обратно в комнату.
 
      Мне кажется, они скоро потащат меня к психиатру. Тетя Туся: «Это нервное, нервное! Возрастное!» Все время пью холодную воду и потихонечку валерьянку.
 
      Утром-то! Утром как тяжело просыпаться...
 
      Через неделю день рождения. Шестнадцать лет. Странно, весьма странно. Чувствую себя гораздо старше. Аня спросила: «Кого пригласишь на день рождения?» Ответила: «Никого». Один подарок уже получила, самый значительный. Это дубленка от дедушки. Мечта прошлой зимы. Теперь же мерила дубленку с постной физиономией. Некстати подарок, некстати. Нет сил благодарить должным образом.
 
      Что в школе? Ничего. Учителя боятся меня вызывать. Ставить двойки Молчановой вроде бы неприлично. Но что же ей ставить, если молчит? Скоро вызовут маму. Для нее это будет еще один «сюрприз». А ведь я учиться-то не хочу! Ха!
 
      Словечки наших.
      Сережа Атаров, развалясь на парте:
      — Необычайно сегодня домой хочется. — Этой фразой начинается каждый день.
      Лена Корф:
      — Я хочу быть оригинальной, как все.
      «Могучая кучка» любому, кто хочет примазаться:
      — Иди повтори, что Маркс сказал о прибыли.
      Они такие счастливые, беспечные! Потехина влюблена в Баранова из 10-го «А», а весной была влюблена в Струкова. Причем любовь к Баранову ничем не отличается от прошлой любви к Струкову. Те же слова: «Он такой добрый и сильный». Те же томные взоры, сосредоточенные на портрете Тургенева в кабинете литературы. Словно Тургенев посредник и может переправить чувства Баранову, когда кабинет займет 10-й «А».
 
      Папа:
      — Что тебе подарить? Хочешь, возьми деньгами.
      Я и взяла. Знаю, какой подарок сделаю себе ко дню рождения.
      Привязалась к Потапову:
      — Стасик, ты домой?
      — Домой.
      — Можно я тебя провожу?
      Он растерялся:
      — А зачем?
      — Мне в ту сторону.
      Сразу так сжался, нахохлился. Я предложила:
      — Давай говорить по-английски.
      Стали говорить по-английски. Он-то прекрасно знает, но от смущения путался, ошибался.
      — Ты здесь живешь? Дом хороший. У вас квартира?
      — Н-нет, комната.
      — Приходи ко мне в гости.
      — Ладно.
      Убежал в подъезд, вжав голову в плечи. Попробуй с ним подружиться. И в гости ко мне не придет, это уж точно...
 
      Эх школа, школа! Детская игра. Листья желтые над городом кружатся. Один прицелился и сел прямо мне на грудь. Маленькое желтое сердце. Мгновение держался, а потом с шорохом скользнул вниз. Прощай, листочек, растопчут тебя прохожие. Прощай, желтое сердечко...
 
      Мама мимоходом:
      — У тебя глаза оловянные. Ты хоть видишь меня?
      Нет, мама, я ничего не вижу...

      Отчет о вчерашнем дне.
 
      У нас есть знакомый настройщик, тихий пьяница Нилыч. Он живет напротив Зачатьевского монастыря в обшарпанной комнате. Застала его достаточно трезвым и потому невеселым.
      — Нилыч, надо настроить рояль. Вот пятьдесят рублей.
      — Настроим, — сказал он. — Чего пятьдесят? Давай, как всегда, четвертак.
      — Это другой рояль. Надо поехать на дачу.
      — Умно, умно, — пробормотал Нилыч. Это его любимые слова.
      По дороге он вытребовал у меня аванс, приобрел бутылку и в поезде расцвел, приободрился.
      Увидав господина Блютнера, он забормотал свое «умно», открыл крышку, принялся колдовать, но через некоторое время сказал:
      — Не выйдет.
      — Почему?
      — Смотри, дека треснула. Недоглядели, хороший был инструмент. Должно быть, печку зимой топили. Смотри, палисандра. Умно.
      Я пригорюнилась.
      — Эх, эх, — сказал Нилыч и принялся за свою бутылку. — Кабы печь не топили... Может, ссудишь еще трояк? Смотри, сюда пошла трещина. Тут дело в том, куда эта трещина... Теперь от звука полезет дальше. Скрипу не оберешься! А рояль хороший.
      Он взял трояк и исчез бесследно. Надо же, дека треснула! Плохи наши дела, господин Блютнер. А ведь хотела сделать себе подарок ко дню рождения, поиграть ноктюрны и вальсы. Но, видно, вы и вправду неисправимый молчун. Еще точнее, вы просто немой, господин Блютнер. Я бы с удовольствием последовала вашему примеру. Только что же является в моем организме декой? Что должно расщепиться от смены жары и холода?
      Так рассуждала я по дороге к собственной даче. И тут происходит следующее. Замечаю человека на лавке. Подхожу ближе и узнаю Покупателя. Сидит как ни в чем не бывало в том же летнем своем костюме и той же шляпе. Тотчас заводит со мной разговоры:
      — А я дожидаюсь, девочка. Вы не против, что на вашей лавке?
      — На здоровье, — отвечаю.
      — А я вот все покупаю, все покупаю...
      — У кого же вы покупаете? Дачники ведь уехали.
      — Что мне дачники, девочка... Хотите расскажу вам историю своей жизни?
      Весьма неожиданное предложение.
      — Был и я молодым. Да, был молодым, девочка... А что делают молодые? Влюбляются. Вот и я влюбился. А как влюбился, с тех пор разлюбить не могу. Вот и вся история жизни.
      Признаться, я удивилась. Даже на лавку присела. Никак не ожидала, что «история жизни» Покупателя окажется столь романтичной. То, что он стал рассказывать дальше, просто поставило меня в тупик.
      — Ну, я ее полюбил. Увидел фотографию и полюбил. А она была дочкой родителей состоятельных. Письмо ей послал очень глупое. И продолжал писать, ничуть не более умные, но уже не отсылал. Вот они, эти письма.
      Открыл портфель и вытащил пачку писем.
      — Давно это было. Дача у них имелась, хорошая, двухэтажная. А у моих родителей ничего. С тех пор и решил купить себе дачу, тоже в два этажа. Давно это было. Она поехала отдыхать на море с родителями, а я вслед за ней. Все средства собрал и поехал. Ночевал где придется, а днем ходил за ней, следы целовал. Но она была гордая девочка, очень гордая. И верите ли, имя ее я вырезал у себя на руке!
      Тут меня словно обожгло.
      — Давно это было, — пробормотал он.
      — Какое имя? — спросила.
      — Какое? Да я и забыл. Только вот дачу хочу купить. Она была очень гордая и красивая. И родители умные, образованные люди. Всю жизнь мечтал о такой.
      — Всю жизнь мечтали, а имя не помните?
      — Не помню. Не хочу вспоминать. Вырезал имя из памяти. Да и зачем вам то имя, девочка? У вас есть свое, хорошее.
      — А как вас зовут? — спросила я с непонятным волнением.
      — Как... — Он посмотрел на меня тусклым стеклянным взором. — К чему это? Все позабыл я, девочка...
      — Зачем же тогда вам дача?
      — Дача нужна. Уж поверьте, девочка. Ведь у нее тоже была дача, двухэтажная. Почему же мне на старости лет не пожить в такой даче, в какой живала она? Уж поверьте, девочка, я больше никого не любил.
      Он еще долго бормотал, опустив голову, даже не слышал, как я прощалась.
 
      24.00. Да что же это крутит вокруг меня жизнь, накручивает? Даже думать боюсь.
       Я ничего не понимаю.

      Сегодня вспомнила воробьишку по имени Варфоломей, который всю прошлую зиму грелся на моей форточке. А весной он исчез. Скоро опять будет зима. Снег, ледяная стужа. И кто-то опять поскользнется, как тот старичок. Он лежал на тротуаре и не хотел подниматься. Глаза его безучастно глядели в небо. Я очень тогда хорошо поняла, что он не хотел подниматься. Он ничего не хотел, ему было много лет. А сердобольные прохожие уже ставили его на ноги, совали в руки сумку с кефиром. Тоска.
       Я ничего не понимаю.

      Забрела в Обыденский переулок. И тут у церкви увидела невесту в белой фате. Венчание. Вместе с родственниками и зеваками вошла в собор. Народу было много. Ничего я не разглядела, да и не слышала почти. Поразило неприятное лицо дьякона, надменное, красное. И был его трубный голос, вспышки золотых колец, напряженные лица жениха и невесты, пение хора... Не дожидаясь конца обряда, убежала со страшно бьющимся сердцем и долго бродила по переулкам. Левин и Китти. Леви и Китти. Венчание... Нет, не забыть мне его, не забыть. Что же делать? Что делать мне, как исцелиться? Ведь я больна, я просто больна, это ясно. Месяц минул с того дня, а ничего не проходит. Живу только прошлым, только воспоминанием. Я мертва. И даже лицо мое неживое, белое, с пустыми глазами. Смотрю на себя в зеркало, и кажется, что вся уже переместилась туда, в Зазеркалье, здесь остался только мой призрак.

      «Октябрь уж наступил. Уж роща отряхает...» Пора бы и нам отряхнуться, пора. Послезавтра мое шестнадцатилетие. Он, между прочим, знает. Но помнит ли обо мне? И если помнит, то разве трудно поздравить? Открытку прислать, позвонить хотя бы. Во мне живет еще эта надежда. Простую открытку в три слова. Насколько мне было бы легче. Исчез без единого слова прощания, и это терзает больше всего. Жестоко, необъяснимо. Но я не могу его позабыть.
 
      Ночь. Вскочила в поту. Кто-то явственно произнес: « Он и не мог прийти. Но вам не дано расстаться».

      Кто-то звонил Потехиной! Я в крайней степени возбуждения. Не могу сидеть на месте. Вскакиваю, что-то хватаю на бегу. За обедом не съела и двух ложек, тотчас вырвало. Мама хочет вызвать врача. Лиза ничего не могла объяснить толком, твердила: «Мужской голос». А он спросил всего лишь: «Не скажете, как позвонить Молчановой?» Лиза замешкалась, хотела что-то сказать, но он положил трубку. Боже мой. Неужели Алеша? Вспомнил о дне рождения. Да кому же еще? Это он, разумеется, он. Разыскивает меня. А разыскать вовсе не сложно. Значит, завтра он позвонит. Завтра он позвонит. Завтра он позвонит. Сон в руку! Он позвонит, и вся жизнь моя переменится. Завтра он позвонит! Но как мне дожить до завтра? Больше ни слова писать не могу. Прости, мой дневник!
      « Он и не мог прийти. Но вам не дано расстаться».

      Поздравляем вас, чудная Мэри. Что подарить? Вы можете взять корявые буковки из тетрадки с тех самых страничек, когда «серебряная» длилась неделя и «золотая», сделать из них ожерелье и повесить на шею в виде подарка минувших времен. Ха-ха! Поздравляем вас, поздравляем.

      Отчет о вчерашнем дне. Горячий случился денек!
 
      В школе ко мне подошел Стасик Потапов и заплетающимся языком поздравил с шестнадцатилетием. Сказал, что подарка у него не имеется, но можно выпить кофе в «Адриатике». Волновался.
      Итак, выпить кофе. Вдвоем? Он мямлил, и я заключила, что именно вдвоем собирался пить со мной кофе Стасик. Смелое предложение. Милый Стасик! Я согласилась, конечно. Пошли в «Адриатику». Достигли ее не сразу. От Станкевича да Атарова пришлось избавляться, от Лены Корф и Лизы Потехиной. Все они меня поздравляли, дарили открытки и мелочи.
      Мама вчера спросила: «Кого пригласишь?» Я точно так же, как Ане, ответила: «Никого». — «Но кого-нибудь нужно», — сказала мама. «Никого». — «Как знаешь...»
      Итак, «Адриатика». Стасик заказал коктейли, официантка смотрела на нас с подозрением, как-никак я была в школьной форме. И тут он сказал убийственную фразу:
      — А я Потехиной вчера звонил. Хотел телефон твой узнать.
      Я онемела. Последствия оказались таковы, что я стремительно проглотила три коктейля подряд — благо, с собой были деньги, остатки папиного презента. И Стасика угощала:
      — Пей, Стасик, пей. Сегодня у меня день рождения.
      Из «Адриатики» мы выплыли по воздуху и, взявшись за руки, болтались некоторое время в московском небе. Стасик все бормотал:
      — Ты такая красивая.
      Я хохотала ужасно! Хохоча, явилась домой и уселась за стол, украшенный пирогом с шестнадцатью свечами. Мои дорогие родственники торжественно восседали вокруг. Тетя Туся преподнесла мне ручку «Паркер» в роскошном футляре. Мама французские духи. Папа ничего не преподнес, поскольку уже преподносил. Но дедушка преподнес еще раз. Кроме дубленки я получила от него фолиант «Русский портрет», отпечатанный в типографии города Вены. Аня пекла торт и таким образом подарила мне свое кулинарное искусство. Кругом благоухали цветы. В основном хризантемы, которые я очень люблю. Но я все смеялась, просто до слез.
      — Кто тебя рассмешил? — спросила мама.
      — Стасик, — ответила я. — Стасик Потапов. Он поздравил меня с днем рождения!
      — Что же в этом смешного? — настороженно спросила мама.
      — С днем рождения! — хохотала я.
      — Ну и что? — спросила тетя Туся.
      — У меня же не день рождения! — Я просто надрывалась от смеха. — Вовсе не день рождения!
      Они тревожно переглянулись:
      — А что?
      — Поминки!
      Молчание.
      — Честное слово, поминки! — тараторила я. — Давайте же помянем, пригубим бокалы. Шестнадцать лет, куда уже дальше? Пора отпевать.
      Дедушка встал, с грохотом отодвинув стул. Лицо его покраснело:
      — Вы, кажется, не в себе, Мария Андреевна?
      — Где ты была со своим Стасиком? — крикнула мама.
      — В кафе «Адриатика».
      — Что вы там делали?
      — Пили коктейли.
      — Она пьяна, — пролепетала тетя Туся, и очки упали с ее носа.
      — Этого еще не хватало, — пробормотал папа.
      — Что творится у нас в семье? — грозно сказал дедушка, теряя обычное самообладание. — Я вас спрашиваю?
      Мама побелела как мел.
      — М-да, — буркнул папа.
      — Боже мой! Боже мой! — вскрикивала тетя Туся.
      — Маша просто заболела! — пискнула Аня.
      — У меня температура! — сказала я с отчаянием.
      — Выйди из-за стола! — рявкнул дедушка.
      Я пулей вылетела из квартиры и в подъезде столкнулась с Димой Костычевым...

      Продолжаю отчет.
      Дима Костычев шел меня поздравлять. Он сказал:
      — Я искал для тебя подарок. Но все, что у меня есть, — это серебряная цепочка, доставшаяся от бабушки. Цепочка старая. Я сам надену ее на тебя.
      И я ответила, стиснув зубы:
      — Надень на меня цепочку. Только потом не приезжай искать цепочку на дачу.
      — Какую дачу?
      — Ты думаешь, если замкнешь на шее цепочку, я не смогу ее разомкнуть?
      — Не понимаю, что ты говоришь.
      — Потом, потом поймешь, Дима. Спустя много лет поймешь, о чем я говорю.
      — И все-таки не понимаю... — пробормотал он. Я заплакала.
      — Что ты! — сказал он растерянно. — Что ты!
      И обнял меня. Я плакала, плакала, а он обнимал меня крепко, и я плакала не переставая...
      Домой вернулась уже к вечеру. Гробовая тишина. Аня выскользнула в коридор и прошептала возбужденно: «Все переругались! Тетя Туся лежит».
      В моей комнате сидел папа и распивал напитки, закусывая праздничным тортом. Он был порядочно под хмельком.
      — В сущности, ты права, — сказал папа. — Я всю жизнь мечтал о бунте, но никогда не мог вымолвить слова. Не знаю, что там тебя подвигло, но ты права, ей-богу, права!
      — Я не права, папа.
      — Разумеется, не права. Но это в известном смысле. Если же вдуматься... — Он засмеялся. — Поминки! Неплохо придумано, очень неплохо. Завтра придется тебе объясняться. Но деда ты довела, должен тебя пожурить. Хотя, признаться, самому неоднократно хотелось... Ведь, в сущности, он самодур, все по его уставу. Но это так, по секрету. Тебе еще рано сие понимать. Впрочем, наверное, понимаешь. Иначе зачем же бунт? Советую тебе извиниться. Проснешься с утра и пойди на поклон. Обещаешь?
      — Попробую, папа.
      — Тишина, покой и порядок — вот девиз нашего семейства. Не тебе же его нарушать. Ну ладно бы я. А тебе еще рано. Давай-ка чаю попьем. Как-никак тебе сегодня шестнадцать.
      Мы выпили с папой чаю.

      Ночью «неотложка» забрала тетю Тусю. Сердце.

      У тети Туси тяжелый инфаркт. Она в реанимации. Врачи говорят, мало надежды.

      Вошла сегодня к дедушке в кабинет. Он сидел за столом как-то неестественно выпрямившись и бесцельно глядел в окно. Я подошла к нему, обняла, прижалась.
      — Дедушка, — бормотала я, — дедушка, милый.
      Он обнял меня, погладил волосы:
      — Ну, иди, иди.
      — Я не пойду, дедушка, хочу с тобой.
      Я поцеловала его седую голову. Плечи у него дрожали, дрожали руки, и весь он показался мне старым и маленьким.
      — Дедушка, мой родной, я всегда буду жить с тобой. Я не выйду замуж. Мы будем жить вместе. Ни с кем не хочу, только с тобой, дедушка, милый...
 
      Это я во всем виновата, я. Меня надо убить.

      Все мы поочередно в больнице. Тете Тусе по-прежнему плохо. Только бы она не умерла. Только бы не умерла. Все время держу кулаки сжатыми в карманах. К дому подхожу не с улицы, а через подворотню. Во всем ищу приметы и знаки. Вот если успею на этот троллейбус. Если та женщина с сумкой повернет направо. Если опять встречу старичка с палкой...
      В доме воцарилось напряженное согласие. Все тихи и предупредительны. Папа ходит в магазин, я убираю, Аня усердно занимается, моет посуду. Я только сейчас поняла, как необходима нам всем тетя Туся. В моем отношении к ней было много иронии. Теперь вижу, что просто люблю ее, только на свой лад. Она ведь кроткое существо, живет для других. Для дедушки, мамы, Ани, меня. И у нее в молодости была любовь, но она никому не докучала драмами, все пережила и осталась с дедушкой. Я чувствую характер человека по рукам. Так вот у тети Туси очень славные руки, маленькие, теплые, уютные. У папы, например, рука грубовата, у мамы что-то нервное в пальцах. Я вчера смотрела альбомы с фотографиями. Какая тетя Туся была хорошенькая! Носила белые шляпки и длинные узкие платья. Улыбка всегда на лице, рядом друзья. Есть фотография, где они с дедушкой идут по набережной Невы в виду Петропавловской крепости. На дедушке узкие брюки в полоску, штиблеты, касторовая шляпа и щегольской пиджак. У тети Туси цветы в руках. Ни дать ни взять граф Сумароков-Эльстон с женой на прогулке! Если что-то случится, тяжелее всего будет дедушке. Ни с кем у него нет таких доверительных, тесных отношений, как с тетей Тусей. Они часто скрываются вдвоем и говорят, говорят без конца. Тогда я слышу дедушкин смех и оживленные вскрики тети Туси. Они вспоминают молодость. Каждую страницу своих рукописей дедушка несет тете Тусе. С волнением ждет, что она скажет, хотя тетя Туся не великий знаток истории. Просто она умеет читать. Дедушкины писания доставляют ей огромное удовольствие. Она ставит восклицательные знаки на полях, выражает восхищение, и ублаготворенный дедушка спешит продолжать работу. Иногда они ссорятся, как дети. Дедушка не выходит к вечернему чаю, тетя Туся прикладывает платочек к глазам, и в доме становится сумрачно. Но скоро воцаряется мир, и опять они неразлучны. Нет, семья наша немыслима без тети Туси. Если что-то случится, все переменится. Дедушка станет другой, а значит, и мама другая, ссоры пойдут. Ведь тетя Туся всех мирит. Она замечательная.

      Вчера снились кошмары. Пыталась куда-то звонить, но путала номер. Мучительно вспоминала цифры. А позвонить надо. Случится непоправимое, если не дозвонюсь. И вот кручу, кручу телефонный диск, но все ошибка, ошибка...
      Тете Тусе, кажется, легче. Тьфу, тьфу, тьфу. Врачи ничего не обещают, но как-то спокойнее говорят. Когда подхожу к больнице, сжимается сердце. Среди шумного оживления городской жизни это странное место, остров печали. В саду бродят бледные согбенные люди, у них отрешенные лица. Кто-то плачет, вытирая лицо платком. А там вон стоит серый каменный домик, тополя осеняют его листвой. Это морг. Сегодня видела, как под руки провели женщину в черном платке. Она озиралась безумно и твердила: «Куда?» Дверь домика затворилась, и я пересела на другую лавку, чтобы не видеть, как женщину поведут обратно. Подошел ко мне человек в халате с желтым иссохшим лицом и попросил купить сигарет. Я побежала в киоск, а когда вернулась, его уже не было. Как много в мире несчастья! И здесь, в больнице, это особенно чувствуется. Тут и деревья смотрят печально. Уходила из больницы, когда уж стемнело. Окна зажглись. Я смотрела на эти пустые желтые квадраты, представляла койки и лежащих на них людей. Кто-то читает, кто-то забылся тяжелым сном, а кто-то стонет и зовет няню. Тетя Туся, дорогая! О чем думаешь сейчас? Как бьется твое слабое сердце? Что будет с тобой, тетя Туся? Смотрела, смотрела неотрывно на эти окна, и тут на лицо мое стали ложиться холодные крапины. Посыпался мелкий осенний дождь...

      У тети Туси по-прежнему напряженно. Дедушка совсем не спит. Все эти дни я провожу с Димой. Он ходит со мной в больницу. С тех пор как я плакала у него на груди, отношения наши переменились. Я словно открылась ему, хотя и ничего не рассказала. Он понимает, что в моей жизни произошло что-то серьезное, и старается мне помочь. Дима человек тонкий и деликатный. Иногда мы разговариваем, иногда молчим. Но если говорим, то о вещах серьезных. Например, о жизни и смерти. Он мне сказал, что я на обычную девочку непохожа. Что я слишком серьезна, в глазах у меня тайна, и, может быть, я вообще попала сюда из других миров. Ах, если бы...
      Сидели на лавочке в больничном саду. Подошла старушка с авоськой, голос робкий, заискивающий:
      — Это ваша бутылка?
      Какая бутылка? Оказывается, под лавкой лежит бутылка. В авоське у нее уже несколько пустых бутылок. С извиняющейся улыбкой стала палкой тащить бутылку к себе. Дима внезапно вскочил, начал рыться в карманах. Спросил поспешно:
      — У тебя нет?
      Я поняла не сразу, но он уже вытащил из кармана рубль и неловко сунул старушке. Та схватила его руку и попыталась поцеловать.
      — Что вы! — смущенно сказал Дима.
      — Дай бог тебе, сыночек, — забормотала старушка. А Дима покраснел до корней волос, отвернулся и сел.
 
      — Ты любишь Пушкина?
      Он пожал плечами:
      — Конечно.
      — Читал «Повести Белкина»?
      — В восьмом проходили.
      — Ты в самом деле записан в паспорте как Владимир?
      Он посмотрел на меня удивленно:
      — А что?
      — Помнишь Владимира из «Метели»?
      — Несчастного прапорщика, который заблудился по дороге в церковь? Почему ты о нем заговорила?
      — Просто так...

      Тетю Тусю перевели в палату интенсивной терапии. Здесь современная аппаратура, в том числе кардиометр. Дедушка оживился. Мне кажется, все эти дни он не питал надежды на выздоровление тети Туси. Теперь же в лице его появился свет, он энергичен снова и даже принялся за работу. Остальные тоже приободрились, за вечерним чаем даже начались разговоры.
 
      Что о школе сказать? Учусь прилично. Сентябрьские эскапады забыты, но учителя по-прежнему говорят, что я неузнаваема.
      Рассматриваю цепочку, подарок Димы, и думаю о той цепочке. Держу двумя пальцами, потом отпускаю, и она горсткой падает на ладонь. Цепочка старая, с мелким звеном. Как у всякой вещи, у нее были свои приключения. Можно написать целый роман «История малой серебряной цепи». Я бы сочинила интригу. Моя серебряная цепочка оказалась бы одновременно и той. Хочется сочинить стихи. «Стихи о серебряной цепочке»...
 
      Что случилось в «Метели»? Владимир и Маша решили обвенчаться тайно, против воли родителей. Но поднялась метель, Владимир сбился с дороги, а когда добрался до церкви, там ждало его ужасное известие. Маша с кем-то уже повенчалась. Это был некто Бурмин, ехавший мимо в свой полк. Его подвели к аналою, приняв за Владимира. Офицер не противился из любопытства и легкомыслия. Невеста же была в полуобмороке, их обвенчали. Владимир после этого впал в отчаяние, посчитав, что над ним жестоко надсмеялись. Затем он погиб в Бородинском сражении. Вернулся с войны и Бурмин, довелось ему встретить Марью Гавриловну, и он полюбил ее, но признался, что был повенчан с какой-то незнакомкой. Так все пришло к благополучному вроде бы завершению. Если бы не судьба несчастного Владимира...
 
      Но вот мое толкование. Владимир вовсе не погиб в Бородинском бою. Известие, дошедшее до Марьи Гавриловны, оказалось ложным. Он выздоровел после тяжкого ранения, но потерял память. Теперь он ничего не знал о своей жизни, даже имя забыл. Ему удалось вернуться в армию, пройти по всей Европе до самого Парижа и получить чин полковника. Теперь он звался Алексеем Бурминым. Внешность его изменилась, Марья Гавриловна не узнала в Бурмине Владимира, но полюбила, не подозревая, что к ней вернулось первое чувство. Что касается венчания в метель, то там произошла путаница. Заплутавший Владимир был нездоров, его воспаленное воображение нарисовало картины венчания Марии с другим, на самом же деле венчался он будучи почти в бессознательном состоянии и столь неузнаваемым, что даже Мария вскрикнула: «Это не он!» Из всей жизни Владимира память сохранила только эту картину, и теперь, уже будучи Бурминым, он знал, что когда-то с кем-то был обручен. Таким образом, Владимир и Алексей оказались одним и тем же лицом. Это мой домысел, но кто может поклясться, что так не могло случиться?
       Владимир и Алексей оказались одним лицом.

      Пришли холода, листва облетает. Сегодня в посольстве напротив прием, накатило много машин. И я видела, как на их сияющие капоты стали ложиться пожухлые листья.
 
       Владимир и Алексей оказались одним лицом.

      Ужасное объяснение с Димой. Я сорвалась. Мы шли по Остоженке, Дима показывал дворики, особняки. Протащил меня незнакомым переходом, похожим на катакомбу, и мы оказались в Хохловском переулке. Устроились на лавочке позади тургеневского дома, и тут он начал:
      — Маша... я хотел тебе сказать...
      — Только не говори ничего такого, — поспешно предупредила я.
      — Какого?
      — Что могло бы осложнить наши отношения.
      Он обиделся:
      — По-моему, я...
      — Дима, ты же все понимаешь.
      — Я ничего не понимаю, — мрачно возразил он. — Раньше думал, что понимаю, но чем дальше, тем меньше так думаю. Мне скоро семнадцать. Моцарт в мои годы такую симфонию сочинил!
      Я вздрогнула:
      — Ты сказал, Моцарт?
      — Лермонтов в пятнадцать написал «Демона»! «Печальный странник, дух изгнанья...»
      Как мы похожи, подумала я. Он называет те же имена.
      — Но ведь и ты пишешь стихотворения.
      — Это плохие стихотворения, — сказал он. — Но я чувствую силы внутри. Иногда их так много, что ночью они приподнимают меня с постели. Я словно парю над самой кроватью.
      — А ты летаешь во сне?
      — Конечно! Это самый счастливый сон. Но есть несчастливый.
      — Догадываюсь какой.
      — Скажи.
      — Лучше ты сначала.
      — Это сон... если я вдруг оказываюсь...
      — ...неодетым на улице среди людей, — закончила я.
      — Маша! — Он схватил меня за руку. — И у тебя тоже?
      Лицо его вспыхнуло.
      — Какие мы одинаковые! Да, да! Я давно это вижу. Ты человек, затаенный в себе. Я такой же. Знаешь, как трудно мне жить? Только с тобой хорошо мне, Маша. Я так переживаю, когда тебе плохо. Я вижу, как тебе плохо. Скажи, что случилось, почему ты плакала? Я не могу забыть об этом. Почему ты плакала, Маша?
      Он сжимал мою руку, но я отняла ее:
      — Я просто плакала, просто.
      — Нет, не просто! Ты плакала, как человек, у которого безутешное горе.
      — Ах, Дима, оставь. Нет у меня никакого горя.
      — Ты не хочешь сказать. Ты не хочешь сказать мне, Маша. Но горе всегда заметно. Оно и сейчас на твоем лице. Смотри, на глазах у тебя слезы.
      — Перестань же, Дима!
      — Нет, ты не можешь плакать при мне! Знаешь, как много я думаю о тебе? Целый день и всю ночь. И утром я просыпаюсь с мыслями о тебе...
      — Перестань же, Дима.
      — Маша, не плачь! Мне так горько, когда ты плачешь. Невыносимо! Потому что... потому что... — Лицо его исказилось.
      — Молчи!
      — Я люблю тебя, Маша!
      — Молчи!
      — Люблю тебя, Маша.
      — Зачем говорить такие слова, — забормотала я, — все это ложь, неправда. Я не желаю слушать. Я не хочу это больше слышать. Нет таких слов. Таких слов нет на свете!
      Он вскочил, лицо его покраснело.
      — Испугалась? Я знал, что ты испугаешься, кроткое дитя благополучного дома. Конечно! Зачем же слышать такие слова? И от кого? Но я еще тебе повторю. Да, люблю! И молчать не буду. Да, я люблю! Я полон любовью, полон любовью!
      Он, кажется, упивался своими словами.
      — Полон любовью, — процедила я. — Ты еще молод, а потом узнаешь, что это просто слова. Всего лишь слова, Костычев Владимир.
      — Ты скоро убедишься в обратном.
      — Каким образом?
      — Не знаю... я докажу...
      — Не надо ничего доказывать.
      — Как ты смеешь издеваться над моим чувством? Ты знаешь, сколько я пережил?
      Я встала:
      — Не знаю. Зачем мне об этом знать? Я очень устала. Поверь мне, я очень устала. Оставь меня, Дима, в покое.
      — Нет, не оставлю! — крикнул он. — В тебе нет никакого покоя! Тебя что-то мучит, ты вся извелась. А я люблю тебя, Маша!
      — Оставь меня в покое, — повторила я, — неужели ты не видишь, что я к тебе равнодушна?
      — Ты... — Он осекся и застыл с полураскрытым ртом.
      — Неужели не видно? — еще раз сказала я холодно. Его широко раскрытые глаза и сейчас передо мной. Я ушла, оставив его в оцепенении. А вечером из почтового ящика извлекла адресованную мне записку:
      «Уважаемая Мария Андреевна, прошу простить нелепую выходку. Вы правы, я совсем не питаю к вам таких чувств, какие выражал словами. Просто что-то нашло. Теперь же я совершенно спокоен. Мне только стыдно за то, что случилось. Не стану вас больше тревожить. Извините еще раз. Ваш Костычев».
      Ну вот и хорошо. Все само собой разрешилось. Какая все же это глупая и никчемная вещь, объяснение в любви.

      Слава Богу! Разрешили свидание с тетей Тусей. Но дали всего несколько минут.
      Она лежала передо мной совсем незнакомая. Сухонькая, маленькая, с выцветшим лицом. Сразу забормотала:
      — Я так нехорошо выгляжу, деточка.
      Пыталась поправить волосы.
      — Тетя Туся, — я взяла ее за руку, — быстрей выходи. Мы так соскучились. Я четвертую балладу Шопена разучиваю. Вернешься, буду играть.
      — Да что же я могу, деточка? Они говорят, еще целый месяц. Если лежать, так зачем же здесь? Я могла бы и дома.
      — Но тут лечение.
      — Медикаментозное. Это ведь и дома принимать можно.
      Все это время я удерживала в себе слезы. Щебетала о школьных делах и папиной диссертации, о том, что дедушку навещали коллеги.
      — Я всё о тебе беспокоюсь, деточка, — сказала она, — думаешь, я не видела? Я все видела, деточка! Но что же делать? Знаешь, какая безумная любовь была у меня в молодости? Все складывалось против нас, никакого просвета. Мы так страдали и так не хотели расставаться друг с другом, что однажды забрались на крышу и чуть не в один голос сказали: «Давай возьмемся за руки и прыгнем». Это было светлой ночью. Мы подобрались к самому карнизу и глянули вниз. Но знаешь, какое чудо нам довелось увидеть? На темном газоне травы мерцали звезды. Целые мириады звезд! Это было так похоже на небо! Оказалось, полчища светляков прошли в ту ночь садами и парками. Мы смотрели, смотрели, у нас наступило облегчение...
      — Тетя Туся, я очень тебя люблю.
      — А как Петр Александрович, деточка?
      — Работает. Завтра к тебе придет.
      — Скажи Ане, чтобы каждое утро ставила книжки на полку. Это возмутительно, какой бывает у нее беспорядок. — В голосе тети Туси появились крепкие нотки, она даже зашарила по столику в поисках неизменных очков. — А как твой голландский?
      — Нашли преподавателя с филфака. В понедельник к нему поеду.
      — Лучше бы настоящего голландца. Ведь у нас есть знакомые. Я поговорю с Петром Александровичем...
 
      Вернулась домой, села за учебники. Читала прилежно, но в голове оставалось мало. Внезапно вошла мама, ласково так меня обняла:
      — Занимаешься?
      Лучше б не обнимала. Сразу захотелось прижаться, заплакать. Она почувствовала, прикоснулась щекой.
      — Все пройдет, моя дорогая девочка. Все пройдет...
      — Ах, мама, мама...
      — Все пройдет, моя дорогая девочка. Все пройдет... все устроится.
      — Мама, ты отпустишь меня на дачу? Не спрашивая... Всего на полдня. Не спрашивая...
      — Поезжай... — Она гладила меня, целовала. — Ты что-то забыла?
      — Да, мама, забыла... мне нужно взять.
      — Поезжай. Только двери запирай хорошенько...

      Дима куда-то исчез. Дома не ночевал. У Костычевых страшный переполох. Неужели опять я виновата? Как неприятно. Что же делать? Сейчас уже полдень, а никаких известий. Аня снует между нами и Костычевыми, успокаивает, дежурит у телефона. Папа в полной уверенности, что ничего страшного не произошло. «Я сам убегал из дома». Завтра мне нужно на дачу, девятнадцатое завтра, но теперь просто не знаю. А съездить обязательно нужно, ведь это девятнадцатое октября. «Приедешь на дачу девятнадцатого? Будем бродить по лесу, собирать листья, читать стихи...» Последний шанс. Если он не хочет потерять меня навсегда, то появится завтра на даче. «Роняет лес багряный свой убор, сребрит мороз увянувшее поле...»
 
      20.00. Милиция и больницы о Диме ничего не знают. Это хоть хорошо. Страшно волнуюсь, все-таки он мне дорог. Способность к таким поступкам подозревала я в Диме и раньше. Мятежная у него натура. Но какой эгоизм! Столько людей нервничают. Я бы так не смогла. Впрочем... Нет, все мы ужасные эгоисты...
 
      22.30. Нашла записку от Димы, ее сквозняком со стола сдуло. Всего несколько слов: «Не беспокойтесь. Со мной все в порядке». У Костычевых немножечко отлегло. Но поиски продолжаются. Что могло послужить причиной такого бегства? Я, впрочем, прикидываюсь. Кому, как не мне, знать про это...
 
      22.45. С утра поеду на дачу. Даже волнения нет, во всем теле изнуряющая немота. Все равно никого не встречу.

      Переношусь воображением в минувший день. В лицейский день, в девятнадцатое.
      С бьющимся сердцем я шла между сосен. Дальний путь выбрала. Вот омут, у которого я ждала. Вот пляж. Пустынно и холодно. Я подошла к реке и глянула в лик воды. Он был отчужденный, мутный. Вода думала о своем, струилась едва. Молчали птицы. Осень незримо бродила меж дальних стволов с ворохом листьев в руках.
      Сначала на свою дачу. Как это странно: прийти в дом, где все были, а теперь уже нет никого. Где всебыло, а теперь ничего. На стене большая фотография. Кто-то из папиных знакомых снимал. Наша семья. Мы в саду под соснами. Счастливые, улыбаемся. Дедушка обнимает меня, его изящная голова слегка откинута в тень. Тетя Туся рядом с белым платком на шее, с банкой ягод в руках. Аня на коленях у папы, немножко позирует, глядит в объектив с серьезностью курсистки прошлого века. Мама улыбается, скрестив на груди руки. Боже мой, неужели когда-нибудь рухнет этот мир покоя и счастья? Да он уже рухнул. Даже сейчас эти немые улыбки выглядят печальными среди пустоты оставленной дачи. А потом в дом проникнет мороз и мутный иней ляжет на наши лица. Как я их всех люблю! Только бы нам не расставаться.
      Долго сидела в своей комнате, не решаясь идти на Черную дачу. Поглядела в окно. Сквозь поредевшую листву виден угол террасы. Надежды почти никакой, но двойственное чувство раздирало меня. С одной стороны, мне виделось предначертание рока, неизбежность вечной разлуки. С другой — не выходили из головы слова, услышанные во сне. Он и не мог прийти. Но вам не дано расстаться. Эти слова казались мне вещими. Какое же чувство верней?
      Наконец собралась с духом, пошла. Хвоя все зеленая, а листья уже пожелтели. Мой можжевеловый куст принял позу печального недоумения, хотя ничего не изменилось в строении его веток. Сидела на лавке с бьющимся сердцем. Вот так обернулась однажды, а онстоял по ту сторону забора и улыбался. На нем были голубые джинсы и светлая рубашка с открытым воротом...
      Подхожу к даче, сердце бьется сильней. Вижу, что на двери террасы нет никакого замка. Открываю. Ясное ощущение поражает как громом — в доме кто-то есть. Кто-то есть в доме! Кинулась чуть не бегом в комнату и увидела, что на диване лежит человек...
 
      Это был Дима Костычев.
      В изумлении застыла. Растерянность, разочарование, но и что-то приятное проскользнуло. Все-таки Дима нашелся.
      — Как ты здесь оказался? — спросила я хриплым голосом.
      Он повернулся ко мне, и на глазах я увидела слезы.
      — И здесь не дают покоя... — пробормотал он, — уйди...
      — Как ты здесь оказался, Дима?
      Он отвернулся к стене:
      — Обыкновенно.
      — Но это чужая дача.
      — И тут разыскали... — бормотал он.
      — Я не искала тебя.
      Он вскочил:
      — Что вам всем от меня нужно? Не желаю видеть вас никого!
      — Но тебя ищут, Дима.
      — Как ты сюда вошла?
      — Через дверь. — Я пожала плечами.
      — На двери замок, я залез в окно.
      — Дверь, Дима, открыта.
      — Ничего подобного. С какой стати открыта? Мы запираем на зиму. Целая связка ключей, понимаешь? Я специально не стал их брать, чтоб никто не подумал...
      Глаза его блуждали, на щеках горел нездоровый румянец. Как у него, мелькнула острая мысль.
      — Ты заболел?
      — Я здоров, я очень здоров.
      — Дай потрогаю лоб.
      Голова ужасно горячая. Как у него.
      — У тебя температура.
      — Неужели? — Голос его звучал насмешливо. — Знаешь, почему я сбежал? Верней, от кого?
      — От кого?
      — От тебя! Ты... ты негодный человек!
      — Почему же негодный?
      — Впрочем, нет... ты прекрасный, чуткий, отзывчивый человек. Ты полна сострадания. Ха-ха... — Он повалился на диван и закрыл лицо локтем. — Уже два года я день и ночь думаю о тебе. Целых два года. — Он снова вскочил. — Почему ты сказала, что это чужая дача? Разве ее продали? Я ничего не знаю. Тут приходил один. Но разве продали? Я не взял ключи, пришлось лезть в окно.
      — Ты залез на чужую дачу.
      — Чужую? — Он с изумлением обвел глазами комнату. — С каких это пор?
      А он на негопохож, внезапно решила я.
      — Это моя дача. Только ее уже продали. Да, продали. Продали дачу дьяволу. Тому, который в очках и шляпе. А мы уезжаем. Больше я не увижу тебя. Докучать не стану... Откуда тут взялся рояль? Это рояль моей бабушки. Он в Москве.
      — Это не ваш рояль, Дима. И дача чужая.
      — Нет, наш! Это «Блютнер»!
      — Верно, — сказала я удивленно, — но разве в Москве у вас «Блютнер»?
      — Да, «Блютнер»! Но как он попал сюда? Сколько пыли. Он постарел на десяток лет.
      — Полежи, Дима. У тебя действительно жар. А потом мы поедем в Москву.
      — В какую Москву? Я не знаю такого города.
      — Дима, лежи.
      — Я чувствую, что-то нас разделяет. Что-то разделяет нас, Маша. Это стена. Я не могу сквозь нее пробиться. Я чувствую стену меж нами, но только вдвоем нам может быть хорошо. Поверь, я хорошо это знаю.
      Может быть, он и прав, подумала я.
      — Надо сломать эту стену, надо сломать! Я никого не смогу любить, кроме тебя. А ты не любишь меня, ты не любишь. Я так несчастен, я так несчастен, Маша...
      Плечи его вздрогнули. Он кинулся на диван лицом вниз, потом снова вскочил:
      — Но в глубине души... в глубине души я никогда не сомневался, что мы будем вместе. Когда-нибудь будем вместе!
      Что он говорит, подумала я, невольно проникаясь жаром его слов.
      — А ты? — Он схватил меня за руку. — Скажи, как ты думаешь, будем ли мы вместе? Впрочем, глупость. Не отвечай. Мне снился сон. Ты была в белом платье. Я шел в темноте и боялся. Все было темно, ветер шумел в деревьях. Я кинулся к дому, открыл дверь, и там было светло. Ты читала книгу, и на тебе было белое платье...
 
      Девятнадцатое октября! В самую пору надеть белое платье. Надеть белые гольфы, взять в руки ракетку. Игра в теннис среди желтой травы своеобразна. Мяч подпрыгивает, улетает невесть куда и возвращается из-за деревьев снова. Чья ракетка вернула его?
      Чей взгляд наградил этот шарик теплом и призывом? В полете мяча есть прощальная плавность. Он парит над деревьями медленно, словно крошечный аэростат. Сверху ему видны оба играющих, но каждый из них закрыт друг от друга декорацией желтых кленов, красных дубов и зеленых сосен. Ток-ток. Удары ракеток. Ток-ток. Токката осенней игры. Что там видно еще с аэростата? Я бы хотела вот так же медленно и плавно лететь над осенним лесом, и пусть бы кое-кто, закинув голову, проводил меня изумленным взором...
 
      И тут небо стало принимать формы прозрачных сводов, деревья преобразились в колонны, в огромном зале со всех сторон появились люди. Они были в прекрасных одеждах, и лица их были прекрасны. Говорили о чем-то сдержанно, и чаще всего до меня доносились слова: «Девятнадцатое октября...» Некоторое время они бродили беспорядочно, но потом соединились в стройную массу. Перед ними поставили прозрачный инструмент, чем-то напоминающий рояль, но больше похожий на птицу, а не только на ее крыло. К этому инструменту, прихрамывая, подошел знакомый мне человек и открыл крышку. Дирижер взмахнул палочкой, полилась музыка, и люди запели высокими чистыми голосами:
 
Роняет лес багряный свой убор.
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет...
 

      На этом обрывается дневник. Я не пытался разыскивать героиню, хотя однажды встреча едва не случилась. Это было спустя год, такой же осенью, когда я снова приехал к друзьям за город. Черную дачу я нашел довольно легко, все сошлось с описанием. Даже заросли шпорника, имеющего второе название дельфиниум, толпились вокруг террасы, и несколько чудом уцелевших лепестков сухо трепетали на осеннем ветру.
      Я проник в дом, и надо ли говорить о моем волненье, когда я увидел на столе письмо, оставленное, судя по всему, недавно. Кто-то побывал в доме перед моим приходом, и мне почудилось, что это она. Чувство не обмануло. Письмо было датировано нынешним днем и написано ее рукой. Чужих писем читать не принято, но во всей этой истории я уже не считал себя посторонним. Я прибавил письмо к дневнику, и вся повесть теперь получила свое завершение.