Дневники Александра Аросева, 1932-1937 годы

Отец Ольги Аросевой, советский дипломат, вёл дневники. Их сохранила его сестра. В "оттепель" она передала их его детям. Собственно, они им и предназначались.

"Теперь надо много записывать. Все для дочерей!"

Ольга опубликовала эти страницы в своей книге "Переживая дважды".

***

После нескольких лет дипломатической службы в Европе Александр Аросев возвращается в СССР. У него три дочери от предыдущего брака (жена его бросила, детей он ей не отдал) и молодая жена-немка из Праги, родился сын - уже в Москве. Он ощущает себя чужим среди своих, о чём пишет в дневниках.

---

Вечером на приеме у Калинина. Все как обыкновенно. Дипломаты, дамы, улыбки, беззубые разговоры. Лгущие глаза. Через них, как через незанавешенные окна, слишком отчетливо виднеется истинное состояние души.

---

В 1932 опасность Аросев ещё не осознаёт, хотя "звоночки" есть.

---

Литвинов убеждал меня, что в ГПУ имеется материал против меня. Я возражал — какой же там может быть материал, кроме искусных выдумок карьеристов. Литвинов сказал: «С моей точки зрения тоже это не материал, но они его считают материалом». Я отвечал: «Меня ЦК и Политбюро достаточно знают, чтобы выдумки и злопыхательства моих неприятелей могли повлиять на их решение».

---

В 1933 Аросев на Кавказе, возле Сочи. Описывает, в частности, бывшие царские дачи. Их использовали для пионерских лагерей и санаториев, но в этот год они пустуют - нет продуктов.

На тот момент Лев Мехлис - редактор газеты "Правда". Дальше его карьера пойдёт в гору в РККА - его имя связывают с предвоенными "чистками" среди военных.

---

Ночью ездили на обсерваторию. Смотрели Луну. Мехлис проявил невежество, характерное почти для всех теперешних культработников: он спрашивал, почему светит Луна. Получив надлежащий ответ, удивлялся. Удивился также, узнав, что над Луной нет облаков, ибо на ней нет атмосферы. И уже совсем был поражен, когда ему разъяснил профессор (о, терпеливый!), что на Луне нет воды…

---

Ко мне в поезде подошел мой старинный знакомый Пешков Максим, сын Горького, познакомил с женой. Рассказывал много интересного. Между прочим и то, что обе дочери писателя Гарина («Детство Темы»,«Гимназисты», «Инженеры») расстреляны ГПУ за шпионаж против СССР. Брат их, сын Гарина, работает как чекист.

---

Один. Товарищи изолировали меня (одни из чиновничьей трусости, потому что я никуда еще не назначен, другие из растерянности или осторожности,замкнутости, в которой теперь живут все, третьи — вожди ЦК — не хотят беседовать со мной по неизвестной мне причине). Теперь я совсем…непонятно одинок. Сначала это остро переживал, не спал ночами, теперь свыкся. «В своей земле я словно иностранец» (Есенин). Как он прав, наш белокурый Сергей. Бывает же! И Чацкий приехал, как в чужую землю…

---

Слушал Сталина на съезде. Говорил пять часов, не торопясь, будто беседуя. Острил. Чем дальше говорил, тем ближе был к аудитории. Овации. Взрывы смеха. Полнокровно. Но речь практическая. Большое стремление быть хорошо понятым.

---

Есть записи о первом съезде писателей в 1934. Это тема, к которой я недавно обращалась.

---

Говорил громко Жданов, а до него произнес речь Горький. К сожалению, после каждой речи вульгарная духовая музыка играла какие-то бравурные и даже полуплясовые туши. Словно не съезд писателей, а завтрак городничих у генерал-губернатора.

---

Через год ему рассказывает Пётр Кончаловский:

(...) Но вообще, что делается у Горького, Вам как писателю было бы любопытно посмотреть. Там стоит огромный стол с яствами. Люди приходят — а посещает его теперь много народа — и закусывают, закусывают непрерывно. И пьют, и едят. Даже шоферов откармливают, как на убой. Все жуют. А Крючков ходит из комнаты в комнату и дует беспрерывно коньяк. К умирающему полное безразличие. Он уходит из жизни совершенно одиноким. Ужасно неприятная обстановка.

---

Аросев был на знаменитом приёме в американском посольстве 23 апреля 1935 года, кстати, на Страстной неделе. Этим балом вдохновился Булгаков.

---

Я поднялся по знакомой мне лестнице и очутился перед Буллитом — молодым еще человеком с красноватым лицом индейца и с голубыми, будто немного пьяными глазами. В их зрачках светился огонек насмешки над всем, что не Нью-Йорк.

Огромный зал был наполнен танцующими и теми, кто не знал, что есть в жизни вещи более приятные, чем, заложивши руки за сутулые рыхлые спины, рассматривать жмущихся друг к другу мужчин и женщин — одни по старости, другие — по службе и, может быть, кто-то от любви.

Оркестр от танцующих отгораживала двойная решетка, сделанная в форме дождевых струй. Решетка была сплошная, так что к оркестру проникнуть было нельзя, музыканты как низшие существа были отделены от гостей.

В столовой посредине стоял огромный стол, в белых лилиях утопали огромные серебряные блюда с яствами. По бокам — маленькие столики, в глубине еще один большой полукруглый стол для избранных гостей. Перед этим столом — как бы сцена, и на ней среди искусственно сделанных гор гуляют молодые козы и овцы. Слева от этой сцены была еще одна, где среди искусственных стволов деревьев резвились три медвежонка. Они были отгорожены от публики легким барьером, и каждый мог дотронуться до лапки или морды этих черных волосатых созданий, привезенных бог знает из каких лесов и отнятых от матерей. В стенах зала полувделаны квадратные колонны, приблизительно двенадцать в каждой стене. Наверху колонн подвешены клетки, в них — дремлющие петухи. Всего около 24 самых разнообразных петухов.

Одна гостиная была исключительно для любителей изысканного сладкого. Наверху, на галерее, — кавказская шашлычная, грузины с грузинками танцевали лезгинку и т. п. Так как перила галерей были только что выкрашены свежей белой краской, то на многих фраках и женских шлейфах оказались белые печати американского бала.

Из напитков — только нарзан и шампанское. Его пили, как воду, немудрено, что многие почтенные люди науки и искусства выглядели, как сапожники. Кушанья были исключительной изысканности. Фруктов — большой выбор. Подавались свежие ананасы. Одним словом, американец удивил Москву — прием был сверхъестественный. В пять часов запели петухи. Козы к этому времени разбежались среди танцующих. Медведи шалили на своей сцене. Птицы, большие и малые, пищали жалобно, не зная, ночь это или день. Гости разошлись в 8 ч. утра, позавтракав как следует.

---

Командировки в Европу: Аросев занимался выкупом архива Маркса. Встречи с идейно близкими товарищами, среди которых литераторы Бернар Шоу, Ромэн Роллан, Луи Арагон, Андре Жид, Анри Барбюс, политик Леон Блюм.

---

(...) выполняю маленькую, почти метрдотелевскую работу, хотя и во всесоюзном масштабе. Метрдотелевская: принимать и улыбаться, идеи коммунизма преподносить умело. Тяжко выполнять нелюбимое дело!

---

Настоящее же дело нашего государства делают бывшие наши враги. Посол в Италии Штейн, бывший кадет, органический враг всего, что есть революционное. Трепещущий чиновник Якубович послан в Норвегию. Тихий и нестроптивый Тихменев — в Данию. А на внутренних постах тоже архаровцы. Они делают в работе много ненужных (впрочем, может быть, им нужных) затруднений.

---

(...) наши чиновнички из НКВД бросали на меня ужасные отчужденные взгляды. А многие подчеркивали оскаленным ртом (улыбки), — они теперь такие опытные дипломаты, что могут (увы, должны, устали!) искусственно улыбаться. Это значит, мы вас не уважаем, мы улыбаемся вам по должности.

---

Роллан на ухо Аросеву:

— Последние расстрелы из-за Кирова многих оттолкнули от СССР. Я получаю много писем (я тоже!) с недоумениями и протестами. Жестокость принимают за слабость.

---

Тоже из общения с французами:

Многие недоумевали, как может быть прямое, равное и тайное избирательное право без свободы слова и без права быть в оппозиции правительству.

---

Занятное наблюдение:

Возвратился из Киева. (...) Между собою украинцы говорят по-русски (чиновники, главным образом), а речи произносят по-украински.

---

Два письма Аросева Сталину. Одно - личное (о невостребованности).

---

Душевное состояние мое тяжелое вследствие холодности и даже недоверия, какие дают себя чувствовать. Если я что-нибудь сделал не так, то есть два способа поступить со мной: или научить, поднять, нагрузить ответственностью и воодушевлением широкой работы, или отбросить и предоставить самому искать путей жизни среди мира дальнего.

---

Мысли нет о том, какой третий способ найдёт Сталин... Аросев мечтает уйти с бюрократической службы и заняться литературой, театром.

---

Сейчас у меня написано два романа: первый „Весна“, где рисуется то, как наше поколение пришло к революционной работе и образовало мост между поколением 1905 года и поколением Октября. Это период жизни и работы партии с 1905 no 1913 годы. Второй роман, „Лето“, — это период питерской „Правды“, провокатор Малиновский, баррикады в Питере и война. Сейчас пишу третий — „Осень“. Это Октябрьская революция — до смерти Ленина.

В перспективе у меня и четвертый — „Зима“ — это работа нашей партии над экономическим строительством социализма под Вашим руководством, отпадение элементов, фактически чуждых нам, интересующихся больше процессом революции, чем ее результатами. Троцкисты, зиновьевцы и пр.

---

Как наивно думать, что Сталину нужны эти исторические романы!

Аросев ещё писал (под заказ) биографию Молотова для детей. С ним он был знаком с детства.

Другое письмо - служебное (о необходимости пропаганды советской культуры на Западе).

---

Мне часто приходилось слышать: „Мы знаем и верим, что у вас мощная промышленность и мощное сельское хозяйство. Но нас интересует сейчас,как вы живете, кто вы такие, каков облик советского человека, моральный и бытовой. Мы не хотим верить фашистским россказням о вас, но вы сами ничего не делаете, чтобы удовлетворить наш интерес, чтобы узнать вас поближе“.

---

Есть также копии писем Ворошилову, Молотову, Ежову, Литвинову. Ещё о письмах Сталину (Аросев ему не мало писал!).

С 1936 аресты в ближайшем окружении его или детей.

---

Полина, жена Молотова, прямо начала разговор со мной с того, что Наташа(моя дочь) приходила к ней, к Полине, и жаловалась, что я хочу взять ее из школы, так как в школе арестовано 5 преподавателей, оказавшихся немецкими фашистами. Я подтвердил, что сделаю это и сослался на мнение самого Молотова.

---

Любопытно, что у сына Аросева была няня, выписанная из Швейцарии! Аросев спешит отправить её обратно.

У него также есть домработница - он уверен, что она сотрудничает с определёнными службами. Они жили в роскоши (если сравнивать с бытом простых людей того времени), но "под колпаком".

---

Видел сегодня Бык. Осунулась. В ее семье двое арестованы. Она смотрит на мир уже непонимающими глазами. У нее выражение другой женщины.

---

Среди множества имён, упоминаемых Аросевым, есть Ширвиндт Семён, служил в НКВД. Я, конечно, подумала об артисте Ширвиндте: не родственник ли. Не выяснила, но узнала, что у Александра Ширвиндта точно был дядя Евсей, большой начальник в тех же структурах.

А Ягоду между собой они звали "Малинкой".

---

Сегодня в газетах приговор Каменеву, Зиновьеву, Панаеву, Мрачковскому, Евдокимову, Тер-Ваганяну, И. Н.Смирнову, Рейнгольду, Гольцману, М. Лурье, Н. Лурье, Дрейцеру, Ольбергу, Перману-Юргину — всех расстрелять.

Третьего дня застрелился Томский М. П.

Сегодня Аралов мне сказал, что отравился товарищ Пятаков, но будто бы неудачно, его свезли в больницу.

Никто ничего не говорит.

Спокойно разговаривают:

— Вы сегодня купались?

— Нет, я принимал душ.

На другом конце стола:

— Вы играете в теннис?

— О, да.

Еще кто-то:

— Вот малосольные огурчики, замечательные.

---

"Прорабатывают" писателей.

---

«Зашоренность» выражалась в том, что 1) Вера Инбер, двоюродная племянница Троцкого, взяв слово (в связи с процессом), начала его с заявления, что ее заставили выступить. 2) Б. Пастернак отказался подписать резолюцию, в которой требовался расстрел. 3)… помещал статью Пикеля в то время, когда Пикель был уже арестован. (...)

---

(...) приемы, встречи, торжественные речи — ложь и лесть рекой. Царство и господство посредственностей и в области мысли, и в области искусства. Кое-где маячат отдельные личности.

---

90 % душевных движений и переживаний люди загоняют внутрь и не решаются в полной мере откровенно беседовать даже сами с собой (между прочим, этим объясняется мой дневник, как и дневники многих).

---

Эти дневники будут массово жечь в 1937 - об этом есть в воспоминаниях Вениамина Каверина. То, как сохранила бумаги Аросева его сестра, достойно пера Зощенко.

---

По службе много работы и интриг. Теперь ко мне приходят все и каждый друг на друга доносит. Мой заместитель Чернявский выгнан из «Правды» за легкое уклонение от генеральной линии, плюс сестра его жены сослана за троцкизм. Секретарь нашей партийной организации Мельников, оказывается, имеет за границей разведенную с ним жену и поддерживает с ней переписку. Про Кузьмину, члена парткомитета, телеграфировала некая следователь НКВД и говорила, что Кузьмина материально поддерживала жен высланных троцкистов. Это доносил Мельников. Управляющий делами Головчинер в 1927 году, когда ему было 19 лет, с какими-то товарищами прочитал завещание Ленина. Это говорил он сам, именно по этому делу его как свидетеля вызывали в НКВД.

---

Неожиданно прочесть слово "концлагерь", применимое к советскому исправительно-трудовому учреждению. NB. В дневника Берггольц тоже концлагерь вместо привычного нам ГУЛАГ!

---

На заседании Президиума Союза сов. писателей. Выступали со стихами он и она — оба поэты из концлагеря «Москва — Волга». Он — уголовник, она —контрреволюционерка. Оба молодые (27, 25 лет). В особенности много следов пережитого на ее лице и в ее голосе, негромком и похожем на стук внутри сгнившего дерева. Их приняли в Союз.

---

На ноябрьский парад 1936 года Аросева не пригласили. Он пишет возмущённые письма.

---

(...) впервые за все время существования Советской власти я был лишен возможности присутствовать на параде. Это является ущемлением меня не только как председателя ВОКСа, но и как члена Военно-революционного комитета, руководившего октябрьским переворотом в Москве в 1917 году.

---

Начинается критика в прессе и на собраниях, Аросев пишет-пишет: в редакцию "Правды", вождям. Приходится оправдываться за офицерский чин (он был прапорщиком в ПМВ), за упоминание "троцкиста" Томского в очерке о революции. Он видит на улицах гуляющих за ним "шпиков", на его лекции перестают ходить люди.

Когда он понял, что и он угодил в эту мышеловку?.. Тетрадь 1937 года начинается словами "дело подвигается к развязке".

---

Писал письмо с опровержением клеветы против меня. Писал и думал, а стоит ли, не предоставить ли все естественному течению. Если где-то решено меня уморить, все равно уморят. Но нет, не оставлю неправду без ответа. Ответил, написал.

---

Пленум правления писателей, февраль 1937 года. "Если вы, товарищи, объясните мне, в чём моя ошибка" - они все повторяют это рефреном.

Последняя запись датирована 30 апреля. Арест произошёл летом 1937 года. Аросев сам отправился к Ежову. Из его кабинета на свободу больше не вышел. В феврале 1938 Александр Аросев был казнён.

А в 1935 о Ежове у него есть такая запись (вообще, они были знакомы с казанского детства).

---

Сегодня принят Ежовым. Совершенно замученный человек. Взлохмаченный, бледный, лихорадочный блеск в глазах, на тонких руках большие набухшие жилы. Видно, что его работа — больше его сил. Гимнастерка защитного цвета полурасстегнута. Секретарша зовет его Колей. Она полная, озорная, жизнерадостная стареющая женщина.

Ежов смотрел на меня острыми глазами. Я доложил о «беспризорности» ВОКСа. Он понял. Об американском институте — понял и принял к действию. О поездке жены за границу. Немедленно согласился. Обещал посодействовать и в отношении квартиры.

***

Общее впечатление от дневников: упадочничество его автора. Усталость от жизни или неверие. Я не вижу в нём человека, который активную роль сыграл в октябре 1917 года.

---

Вообще живу не так, как мне нравится. А это страшно.

---

Много (очень много) рассуждений о скоротечности жизни.

---

Какая жизнь короткая. Иногда вырываешься из этой кунсткамеры — она еще короче кажется.

---

Аросев пишет о повторяющихся сердечных приступах. Но у меня сложись впечатление, что у него были панические атаки. Причём у его молодой жены (ей нет и 30) тоже что-то подобное. Они жили в вечном стрессе.

---

Время, в которое мы живем, исключительно жуткое. Никто никому не верит и даже самый принцип необходимости доверия пошатнулся. Доверие пытаются заменить деляческой ловкостью. Все друг друга боятся, все смотрят исподлобья. О главном не говорят.

---

Аросев был хорошим отцом. Много беспокойства и заботы о детях. "Оленька", "Ленуся"... "милые мои девочки", "мой чудный сын"... "Дети любят меня хорошей любовью. Ею надо дорожить". "Дети, дети! Когда же к вам!"

***

Эти записи 30х уникальны? Есть ли ещё подобные от лица высокопоставленных большевиков?