Ремарк и Зощенко, по две стороны фронта

***

В школе дочка изучает ПМВ. Читать им предложили две книги (на выбор).

Одна, "Палата офицеров" Марка Дюгена, про парня, чьё лицо было изуродовано ранением. Ночь перед отъездом на фронт он проводит с незнакомкой (причём она только на фронт отправила жениха!), а потом жизнь его рушится. Ранение, госпиталь и жизнь в комнате без зеркал с такими же несчастными. Во французском языке даже появилось для них просторечное наименование "gueule cassée". Не знаю как перевести... "разбитая морда". Около полумиллиона французских солдат получили увечья лица. Настолько масштабная проблема, что это дало толчок развитию лицевой и пластической хирургии. Также психиатрии. В литературе это тоже не первое произведение, затрагивающее такую чувствительную тему как увечья. Одно из известных - это "Johnny Got His Gun" Трамбо Далтона. Герой же французской книги не решился встретиться с девушкой, с которой у него случилась любовь с первого взгляда; а она его ждала-искала... о чём сказала ему при случайной встрече годы спустя. Но счастье семейное он обрёл - с другой. Романтизму напустил автор)

Вторая предложенная для чтения книга, "Крики" Лорана Годе, как сказала дочка, подражание Ремарку: истории разных бойцов в траншеях Вердена. Битва при Вердене, "верденская мясорубка", одно из самых долгих и страшных событий на западном фронте ПМВ. Её герой, "верденский победитель", маршал Филипп Петен станет позором нации во ВМВ. Но в 1940 году, когда Петен возглавил правительство Виши, ему было уже 84 года. В 1945 сограждане его приговорили к расстрелу - учитывая возраст и заслуги в ПМВ, заменили казнь на тюремное заключение.

Обе книги современных авторов.

Первую книгу дочка отвергла сразу, вторую полистала и... взялась за Ремарка. С ним она уже была знакома по "Чёрному обелиску", читала весной. И очень ей понравилось. Это книга о послевоенной Германии, 20е годы. Инфляция у них была покруче, чем в России 90х. Полная безнадёга. Однако к концу 30х это будет индустриальная страна с мощной армией!

Скажу, что Ремарк мало известен во Франции. В нашей библиотеке нет ни одной его книги! Учитель школьный тоже его не читал, кажется.

"На западном фронте без перемен", Э.М. Ремарк

Обложка первого издания.

Этот роман сделал Ремарка известным. Издан в 1929 году, в 1930 уже экранизирован в США. Молодой автор номинирован на Нобелевскую премию мира. Но в начале 30х Ремарк вынужден покинуть свою страну: его "подрывные" книги запрещены. Их публично жгли под слоганы: "Нет — писакам, предающим героев Мировой войны. Да здравствует воспитание молодёжи в духе подлинного историзма! Я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка".

Повествование в романе ведётся от лица Пауля Боймера (настоящее имя Ремарка тоже Пауль; на фото выше он, призванный в армию в 1916 году). Весь их класс уходит на фронт добровольцами, им восемнадцать. Такова агитация и общественный прессинг. Тот, кто не хотел идти воевать, но поддался влиянию товарищей, погиб в первый же день.

---

На уроках гимнастики Канторек до тех пор произносил перед нами речи, пока весь класс под его водительством в полном составе не отправился в окружное военное управление и не записался добровольцами. По сей день воочию вижу, как он, сверкая глазами сквозь очки, взволнованно вопрошал: «Вы тоже с нами, товарищи?»

У этих наставников волнение обычно наготове, что называется, в жилетном кармане, да и раздают они его поурочно. Правда, тогда мы об этом еще не задумывались. (...)

Таких Кантореков тысячи, и все они твердо убеждены, что на свой лад усердно делают все возможное. Но для нас в этом-то и заключается их несостоятельность.

Нам, восемнадцатилетним, они бы должны были стать посредниками, проводниками во взрослый мир, мир труда, долга, культуры и прогресса, в будущее. Порой мы их высмеивали, устраивали мелкие проказы, но, в сущности, верили им. С идеей авторитета, носителями которой они были, связывались в нашем представлении глубокая проницательность и гуманные взгляды. Но первый же увиденный нами убитый разрушил эту веру. Мы не могли не признать, что наше поколение честнее их; они превосходили нас только фразерством и ловкостью. Первый же ураганный обстрел продемонстрировал нам нашу ошибку, в клочья разнес мировоззрение, какому нас учили они.

Они еще писали и произносили речи, а мы видели лазареты и умирающих; они называли служение государству самым главным, а мы уже знали, что смертельный страх сильнее. Однако страх не сделал нас ни бунтарями, ни дезертирами, ни трусами – они-то с легкостью сыпали этими выражениями, – мы любили родину, как и они, и всегда храбро шли в атаку; но теперь мы прозрели, вмиг научились видеть. И увидели, что от их мира не осталось ничего. Внезапно мы оказались в страшном одиночестве – и должны были справляться с ним в одиночку.

---

В книге много описаний боевых действий, ранений и убийств: натуралистично и страшно. Практически все школьные друзья и сослуживцы Пауля погибают. Летом 1918 уже все осознают, что война немцами проиграна, но бойня продолжается. От роты в 150 человек остаётся только 32. В последнем абзаце романа сообщается о судьбе самого Пауля.

---

Он погиб в октябре 1918-го, в тот день на всем фронте было так спокойно и тихо, что военная сводка ограничилась одной фразой: «На Западном фронте без перемен».

---

11 ноября 1918 года Антантой и Германией подписано соглашение о прекращении военных действий. Во Франции это и сегодня нерабочий день.

Есть описание русских пленных.

---

Возле наших бараков расположен большой лагерь русских. Хотя он отделен от нас проволочным забором, пленные все же умудряются пробираться к нам. Держатся они очень робко и опасливо, при том что большинство бородатые, рослые и потому смахивают на побитых сенбернаров.

Они бродят вокруг наших бараков, роются в бочках с отбросами. Можно себе представить, что́ они там находят. Харчи у нас скудные, а в первую очередь плохие, кормят брюквой, порезанной на шесть кусков и сваренной в воде, морковными кочерыжками, грязными, непромытыми; подгнившая картошка – уже лакомое блюдо, а вовсе деликатес – жиденький рисовый суп, где якобы плавают мелко порубленные волоконца жилистой говядины. Только вот порублены они так мелко, что не отыщешь.

Однако все, конечно же, съедается подчистую. Если иной раз какому-нибудь «богачу» незачем подметать казенную жратву, мигом находятся десять человек, готовых с радостью взять его порцию. Лишь остатки, которые уже и ложкой не подберешь, выполаскивают и выплескивают в бочки с отбросами. Изредка туда попадают брюквенные очистки, плесневелые корки хлеба и прочая дрянь.

Вот эта водянистая, мутная, грязная жижа и есть желанная цель для пленных. Они жадно черпают ее из вонючих бочек и уносят, спрятав под гимнастерками.

Странно видеть этих наших врагов совсем близко. Их лица наводят на размышления – добрые крестьянские лица, широкие лбы, широкие носы и губы, широкие руки, густые курчавые волосы. Им самое место за плугом, у молотилки, на сборе яблок. Выглядят они даже добродушнее наших фрисландских крестьян.

Грустно видеть, как они двигаются, как клянчат хоть что-нибудь съестное. Все они заметно ослабели, ведь еды им дают ровно столько, чтобы они не умерли с голоду. Мы и сами давным-давно не едим досыта. У них дизентерия, со страхом в глазах некоторые украдкой показывают окровавленные подолы рубах. Спины и шеи сгорблены, колени подгибаются, смотрят они снизу, искоса, когда протягивают ладонь, произносят немногие заученные слова и попрошайничают – попрошайничают мягким негромким басом, напоминающим о теплых печках и домашних горницах.

Есть среди нас такие, что пинком валят пленных с ног, но их считаные единицы. Большинство их не трогает, проходит мимо. Подчас, как раз когда они очень уж жалкие, закипаешь злостью, вот и даешь пинка. Только бы они не смотрели так – сколько же горя способно скопиться в двух маленьких пятнышках, которые можно прикрыть большим пальцем, – в глазах.

Вечерами они приходят в бараки, торгуют. Выменивают на хлеб все, что имеют. Иногда успешно, потому что у них сапоги хорошие, а у нас – плохие. Кожа их высоких сапог удивительно мягкая, как юфть. Крестьянские сыновья из наших, которым из дому присылают жиры и колбасу, могут позволить себе подобный обмен. Пара сапог обходится примерно в две-три буханки хлеба или в буханку хлеба и небольшой батон копченой колбасы.

Впрочем, почти все русские давным-давно отдали то, что имели. Ходят оборванные и пытаются выменивать мелкие резные фигурки и вещицы, сделанные из снарядных осколков и обломков медных поясков. Доход от них, понятно, невелик, хотя труд приложен немалый, – взамен дают всего-навсего ломоть-другой хлеба. Наши крестьяне большие хитрецы и понаторели в торговле. Держат у русского перед носом кусок хлеба или колбасы, пока он не побелеет от жадности и не закатит глаза, а тогда уж ему все едино. Они же со всей обстоятельностью, на какую способны, завертывают и прячут добычу, достают большой складной нож, медленно, степенно отрезают себе в награду ломоть хлеба из собственных припасов и уминают его, закусывая вкусной копченой колбасой. Смотришь, как они вечеряют, и чувствуешь раздражение, так бы и треснул по дубовой башке. Они редко с кем-нибудь делятся. Да ведь и знают все друг друга слишком мало.

Я часто стою в карауле у русских. Их фигуры в темноте похожи на хворых аистов, на большущих птиц. Они подходят вплотную к забору, прислоняются к нему лицом, цепляются пальцами за сетку. Нередко стоят там длинной цепочкой. Дышат ветром, прилетающим с пустоши и из рощ.Говорят они редко, да и тогда немногословны. Друг к другу относятся человечнее и, как мне кажется, более по-братски, чем мы здесь. Хотя, возможно, лишь потому, что чувствуют себя несчастнее нас. А ведь для них война кончилась. Впрочем, дожидаться дизентерии тоже не жизнь.

---

У Мопассана француженки в франко-прусскую войну 1870 года ("Пышка", "Мадемуазель Фифи", "Пленные") немцам дают отпор. У Ремарка - продаются за еду.

В книге Пауля, приехавшего домой в двухнедельный отпуск, встречает сестра. В реальной истории Ремарка его сестру Эльфриду нацистские власти гильотинировали в 1943 году. Счёт за содержание в тюрьме, судопроизводство и казнь выслали её семье.

Есть по крайне мере три экранизации. Две из них оскороносные: первая 1930 г. и последняя 2022 г.

Выбрала с дочкой посмотреть начало: как юнцов школа обрабатывает и они восторженно идут на фронт.

***

Михаил Зощенко не написал отдельной книги о ПМВ. Но есть новеллы в его автобиографии, где он об этом периоде своей жизни рассказывает.

Он тоже ушёл на фронт почти мальчишкой (на фото выше 1915 г.). Тоже добровольцем.

Ушёл прапорщиком - вернулся капитаном, командиром батальона. В наградах - святые Анна, Станислав, Владимир. Отравление ядовитыми газами сказалось на его здоровье на всю жизнь.

---

ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ

Я еду из Вятки в Казань за пополнением для моего полка. Еду на почтовых лошадях. Иного сообщения нет. Я еду в кибитке, завернутый в одеяла и в шубы.Три лошади бегут по снегу. Кругом пустынно. Лютый мороз.Рядом со мной прапорщик С. Мы вместе с ним едем за пополнением.

Мы едем второй день. Все слова сказаны. Все воспоминания повторены. Нам безумно скучно.Вытащив из кобуры «наган», прапорщик С. стреляет в белые изоляторы на телеграфных столбах.Меня раздражают эти выстрелы. Я сержусь на прапорщика С. Я грубо ему говорю:

— Прекрати… болван!

Я ожидаю скандала, крика. Но вместо этого я слышу жалобный голос в ответ. Он говорит:

— Прапорщик Зощенко… не надо меня останавливать. Пусть я делаю что хочу. Я приеду на фронт, и меня убьют.

Я гляжу на его курносый нос, я смотрю в его жалкие голубоватые глаза. Я вспоминаю его лицо почти через тридцать лет. Он действительно был убит на второй день после того, как приехал на позицию.

В ту войну прапорщики жили в среднем не больше двенадцати дней.

---

Михаил Зощенко среди "золотопогонной сволочи", 1916 г.

Пока Михаил воевал, любимая девушка вышла замуж.

Герой Ремарка ещё и не успел влюбиться.

***

ПС. Оказывается, в школе предложили для чтения ещё третью книгу, "Дневник Адель". И большинство класса именно её прочли) Но это совсем детская история, рекомендация стоит "9-11 лет". Дочка этот вариант даже не рассматривала.

Вообще, книг на тему ПМВ у французов много, включая для детей.