Не писала, не могла писать. Потому что всепоглощающая радость и всеполглощающая грусть не находят слов и не находят времени, чтобы писать.

Неделя с мужем. С мужчиной (хотя мне так же сложно говорить это слово о муже, как о себе говорить "женщина". Я до сих пор "девушка", а скорее даже "девчонка" в своих глазах и в словах других, а Саша - "юноша", "любимый", "родной". Мужчина и женщины - что-то очень состоявшееся, что-то очень взрослое, всёзнающее, понимающее. Разве это обо мне и Нём?). С папой (как соскучился милый мой мальчик по близкому, родному, доброму, более строгому, но Папиному, Мужскому общению).

19 июня в ожидании Любимого я думала, как бескончены, как долги 7 дней с Ним.

Смутно предчувствуя близкую минуту встречи и Вдруг услышав Его голос за воротами, я сама не почувствовала, не поняла, как ноги прибежали к калитке, как руки открыли засов, не слышала радостных криков Андрюши и ответов на бесконечные наши вопросы Папы, Мужа, Любимого.

Ёмкие, длинные, изменчиво-жарко-прохладно-дождливо-сухо-июньские дни, наполненные взглядами, улыбками, смехом, легкомыслием, волнами тепла и взаимной нежности, разговорами о чём и ни о чём, просто голосом, жестами, поворотом головы и выражением губ говорящими о Нашей любви, о нашей Семье.

Не было событий, было только время вместе.

А сегодня... Дождь, раскаты грома, утопающие в грязных после ливня дорожках ноги, незакрывающаяся банка со свежесваренным клубничным вареньем, нечаянный ожог на руке о горячую кастрюлю. Плач Андрея, вырывающегося из рук и страстно желающего бежать за уезжающей машиной. И слёзы безысходности, тоски, надвигающегося с самого утра одиночества. И я, не умеющая прощаться. Грусть…

Я буду вспоминать мгновения этой казавшейся бесконечной, но такой быстротечной недели. Потому что знаю. Это. И есть. Счастье.

Я спрашиваю, Андрей отвечает.

- Зачем нужен нос?

- Чтобы козявки ковырять.

- Зачем нужен рот?

- Чтобы говорить.

- Зачем нужны глаза?

- Чтобы видеть, что происходит.

- Зачем нужны уши?

- (первая версия) Чтобы слышать, как пахнут сосиски. (вторая версия) Чтобы слышать, что говорят.

...

- Зачем нужна музыка?

- Чтобы танцуть!

Андрей то и дело придумывает себе роли.

Не так давно был котенок. Несколько дней подряд Андрей ел не иначе, как лакая еду с ложки, безбожно пачкая все вокруг. Сейчас - иногда. Но часто, залезая ко мне на коленки, сворачивается калачиком и тоненько-тоненько: "Мяу... мяу..."

Подбегает и облизывает меня (руки, лицо, колени). "Я собачка!" - настаивает сын, пока я уворачиваюсь от него)

"Смотри, какие у меня клешни! - растопыривает пальцы. - Я рак!" Хватается за одежду, почти щипает, но не больно (понимает?).

"Клюнь, клюнь, клюнь", - клюет Андрюша-птичка невидимые зернышки с моих ладоней. А потом, весело подпрыгивая убегает вдаль, размахивая руками-крыльями.

Про улитку уже писала (с кошачьим домиком).

И последнее: "Мама, теперь я - мама, а ты - малыш".

"Давай потанцуем", - почти каждый день предлагает Андрюша, улыбаяь и заглядывая в глаза.

Мы кружимся, смеясь, в танце, темп и движения которого заданы маленьким мальчиком: бысто, головокружительно, стремительно.

- Какая ты красивая, мама! - слышу тихую фразу, неожиданно прервавшую наш громкий смех.

Почти до слез.

Андрей Дементьев. Поэт из моего детства и юности. Это еще те времена, когда на нашей кухне работало проводное радио. Круглосуточно слушаемое бабушкой, дедушкой и почти круглосуточно мной, замолкая по собственному графику с двенадцати ночи до шести утра. И передача А. Дементьева "Виражи времени" по выходным. И просто так его стихи в будние дни. Оттуда я знаю его голос, его стихи. Напористые, эмоциональные, мужские, динамичные. И врезавшиеся в память, думаю, навсегда. "Лебединая верность", "Никогда ни о чем не жалейте вдогонку", "Натали", "А мне приснился сон" выучены с тех лет почти наизусть.

Совсем недавно наконец купила томик его стихов. Читаю медленно, как и всегда поэзию. Потому что стихи хочется читать вслух. И наедине.

У него много про войну (до комка в горле, а чаще до слез). Про любовь, про Волгу, про природу. И про жизнь: богатую, полную, насыщенную каждым своим мгновением.

Я хочу и болей, и радостей.

Я хочу свою жизнь прожить

Не вполсердца, не труся, не крадучись.

Я взахлёб её стану пить.

Я хочу её полной мерой -

В руки, в сердце, в глаза и в сны...

Всю - с доверием и с изменой.

Всю - от крика до тишины.

(из "О самом главном", 1964)

Читаю много новых пронзительных, порой очень острых, порой очень трепетных и нежных, всегда искренних стихов поэта, по-настоящему любящего свою страну.

Андрей спрашивает, я отвечаю.

- А зачем надо есть суп?

- Чтобы были силы.

- А зачем нужны силы?

- Чтобы сделать все, что захочешь.

- А зачем делать все, что захочешь?

- Чтобы стать, кем хочешь. Чтобы помочь друзьям в беде.

- А зачем помочь друзьям?

- Чтобы и им, и нам было хорошо, радостно.

- А зачем надо, чтобы было радостно?

- Чтобы хотелось жить. Чтобы хотелось улыбаться, смеяться, чтобы не было слез.

- А зачем надо улыбаться?

И т.д., и т.д.

Словесные игры в философию. Вопросы, на которые я порой совсем не готова отвечать. Это ведь только начало?

Не ожидала в случайно попавшей в руки книжечке, старой, тонкой, с пожелтевшими страницами и очень советсткой по духу прочитать такое. Пронзительно красиво...

"Надвинулась затяжная сибирская осень. Дожди хлестали по окнам и крышам витыми длинными бичами. Ветер то пронзительно свистел, как Соловей-разбойник, то срывался откуда-то ошалевшими порывами, перевертывал ометы соломы и стога, вырывая драницы с крыш, подхватывая с земли опавшую и почерневшую от мокра листву. Вихревые столбы вкручивались в небо с натугой, как винты в древесину, подхватывая ввысь на своих упругих шпилях птиц, не успевших затаиться в корневищах и дуплах.
Зато зима легла смиренно, благостно. Двое суток без перерыва сыпал и сыпал снег, украшая землю, деревья, дома затейливыми узорами, да такими хитроумными, непохожими один на другой, что глаз не оторвешь. Потом, как посохом путник, стукнул о землю мороз. Засияло голубыми полотнищами небо, вылезло из-за туч негреющее солнце в стеклянном белом ободке."

"Солнце катилось по горизонту, превращая на мгновения воду в озере в литое золото, стекла в парнике - в пылающий костер, макушки кедров - в красно-медные купола соборов. Заглянуло оно и сюда, в колхозную контору. Вот в распахнутое окно хлынул багряный свет, облил аккуратно прибранную в тугую прическу на затылке голову Калинкиной, ударил в глаза Нестерову, высветил все его ранние морщинки на круглом лице, нажитые на фронте, коснулся темно-русых волос с легкой сединкой на висках, пронзил, не пощадив перед ней, перед Калинкиной, и того несовершенства, которое было у левого уха, - осколком снаряда верхняя его кромка была вырвана, и краснота, образовавшаяся на раковине, никак не проходила.
Солнце скользнуло по железу председательского сейфа, по глянцевым рамкам портретов и, стремглав прыгнув к потолку, к пузатой висячей лампе, тихо, дрожа лучиками, загасло.
Через полчаса на деревню пополз из кедровника прохладный сумрак. Улица ожила. Прошло стадо со звоном боталов, со щелканьем Пастухова бича, с топотом копыт, с мычанием. Потянуло запахом парного молока, травы, навоза."

"День снова выдался лучистый, теплый. Омытая ночным дождем земля лежала нежная, ласковая, примолкшая. Будто не было вчерашней грозы с ураганным ветром, пылающим небом, грохотом и треском грома, шумом леса и реки."