«Девушка, вы в бассейн?» - окликнула я стройную стрекозу, выпорхнувшую из тонированного Мерседеса.

«Ага», - обернулась она толстопузой уткой, не снизив скорости.

Едва поспевая, я потрусила следом, доверившись ей как навигатору.

«А я вас по джинсам определила. У меня такие же», - продолжила я слабый диалог.

«Ага», - окинув мои беременные джинсы быстрым взглядом, поддержала она разговор.

Далее мы шли молча до двери, за которой в клубах пара благоденствовала другая цивилизация.

Допуск в этот мир определялся успехом собеседования: «Срок? Вес? Разрешение от врача на запуск в открытый космос? 200 рублей за разовый пропуск».

Я честно назвала все пароли начальнику орбитальной станции и оплатила свой рейс.

Окинув взглядом окружение, я поняла, что своих среди чужих нет.

Чужие представляли собой бывалых, с серьезным сроком и внушительным весом.

Свои же, в коротких юбках, на шпильках, импульсивные и заносчивые остались за дверью.

И я все больше и больше отдаляюсь от них.

Ну что ж, принимайте меня в свои ряды, пышногрудые и круглобедрые, пузатые и благодушные инопланетянки. Скоро тоже стану бывалой.

Мне нравится ходить бархатной мурлыкой по этой весне, утаптывая мягкими лапами место, где хочется свить гнездо.

Моя новая роль пришла на смену прежней, где я прыткой кошкой стремительно меняла не только плоскости, но и с легкостью взбиралась по вертикали. И было вовсе не страшно сидеть на самой верхушке, балансировать на ветру и глядеть вдаль, рисуя воображаемой кистью цветную радугу или холодные звезды на горизонте. И вдруг меткой стрелой срываться вниз, попадая точно в мишень, забывая об опасности и не задумываясь над вопросом «зачем». А потом кружиться, мерцать глазищами под рок-ролл, кувыркаться через голову и засыпать на ковре.

Я ждала новую роль много лет. Я мечтала о ней, примеряя маски в чужих гримерных, втихаря нанося на лицо чужой грим. А во сне я видела себя в пышном платье – театральном костюме с сентиментальным кружевом, вопреки всяким правилам источающем аромат мягкой ванили, а не нафталина… Просыпаясь, я вновь и вновь просила режиссера о заветной роли, но он упрямо молчал, или небрежно кидал: «Рано».

В Рождество среди цветного серпантина я нашла сверток из лощеной бумаги, в котором были и пастельные краски весны, и мерцающей блеск загадочной улыбки, и безразмерное платье с сентиментальным кружевом. А сверху открытка: «Наслаждайся!»

Допив колючий Mondoro, в отражении елочных игрушек я вдруг увидела кошку с пушистым хвостом, только что вступившую в изящный танец на три четверти.

И вот, довальсировав до весны, я наслаждаюсь.

Я наслаждаюсь затянувшимся апрелем, плюющимся грязью из луж. И вся непогода мне кажется сладкой карамелью, покрывающей причудливыми брызгами истосковавшиеся по пенному душу автомобили.

Я наслаждаюсь своей блестящей шерстью, превратившейся вдруг в кудрявые локоны.

Я наслаждаюсь пышной грудью, забавной неуклюжестью созревающего тела, плавностью линий и благодушными мыслями в виде бесконечных пузырей опьяняющего шампанского, заполняющего мой мозг.

Я наслаждаюсь простотой своих действий, наполняющих все мое время, и бессовестно сплю на мягких перинах, лакаю из блюдца сливки и ловлю едва проснувшихся ярких бабочек, расправляющих свои крылышки на сочной траве.

Я наслаждаюсь теплом ладоней своего режиссера, который без устали гладит меня за ушком, берет меня на руки и целует-целует…

Я наслаждаюсь ожиданием лета, и хожу бархатной мурлыкой, ступая мягко и осторожно, распушив от счастья хвост.

Я хотела бы наоборот -
Целовать твою кожу нежно.
Но целуешь меня ты в живот
И пока это неизбежно.

Ты целуешь меня изнутри.
То неистово, то затихая.
Я играю - "замри-отомри"
И руками тебя обнимаю.

И шепчу тебе: "Я тебя жду,
Обещаю любить тебя крепко!"
А в ответ мне: "Иду, иду" -
Поцелуем под печень метко.

(Написано 23.01.12 )

Я хожу как кошка, шевеля усами, принюхиваясь и фыркая... Я считываю границы запахов так четко, словно являю собой шпионский камень, заложенный в одном из московских скверов. Кензо, Шанель, Герлен обесценились, превратясь в обычную дешевку с запахом туалетного мыла. Кофейный освежитель воздуха в офисном туалете, на который онанирует большая часть коллектива, превратил мое нахождение в спец.помещении в пытку, на которую я настраиваюсь до тех пор, пока мой беременный организм не орет прямо в уши коллегам: «Беги!» Во время завтрака/обеда/ужина мой компаньон – телевизор с убойной программой-триллером, чтобы в порыве впечатлений получаемых из вне, был не так ощутим спускающийся в желудок сопутствующий груз. «Марго, ты же тащишься от вкусной еды! Вот она: куропатки, рябчики, ананас. Чего еще тебе надо?» Еще вчера я ела с наслаждением, причмокиванием, смакуя каждый кусочек, расщепляя его на вкусы и послевкусия. Это ощущение скоро пройдет, и я буду удивляться тому, как могла писать о том, что совсем не событие, а так – грибной дождь. Но я знаю точно к какой неопробованной профессии я никогда не буду стремиться. К нюхачу-парфюмеру и дегустатору. Ведь создавая симфонию аромата из нот запахов, и диковинные блюда на удивление всем, можно просто сойти с ума!

Двенадцать лет назад я работала ди-джеем на радио, чаще в вечернем эфире. В это время офисные работники (секретари, рекламщики, звукачи, директора) уже разбегались по домам. Мне же оставалось принять эфир у человека, провести свои несколько часов, и передать следующему ди-джею работу, остающемуся в ночном эфире. По расписанию мой эфир приходился между двумя мужскими голосами, которые под страхом смерти не вспомнили бы - какого цвета на них трусы, не заглядывая под джинсы. Стоит ли говорить, что мой появившийся шестимесячный живот не вызвал у них никакой реакции, потому что для них это было как смена стрижки или другой цвет ногтей. От девушек можно ожидать все.

Я уже даже стала подумывать о том как будет весело, когда через три месяца я представлю публике новоиспеченного младенца, а публика раскрыв рты, забудет как дышать, а потом кто-то очухавшийся от шока скажет: "КАААААК?" А я скажу: "А вот так вот", и невозмутимо слизну розочку с торта, принесенного мною в честь сего радостного события.

Расписание эфиров могло не меняться достаточно долго, зарплату по моему желанию мне могли оставлять в конверте на микшерском пульте. Словом в офисе я могла не появляться еще какое-то время, не вызывая ни у кого ни ощущения скуки, ни малейшего подозрения на то, что звучащий по вечерам в динамиках голос - миф...

Сейчас мне не просто понять изысканность этой идеи - спрятать ото всех свою беременность, но тогда задуманное мною казалось - находкой века! И чтобы выиграть в состязании "Заметят/не заметят" даже при "слепых" мальчиках я втягивала предательски выпирающий живот и старалась общаться с ними, повернувшись к ди-джеям спиной.

К выигрышу я была близка, но... как-то на смену меня пришел не мальчик, а ДЕВОЧКА! Я, свято веря, что студия действует на меня эффектом "сжимания тела" даже как-то не ожидала ее вопроса: "Марго, а ты не беременна?" "Немножко" - сказала я, как будто вообще я, конечно, не беременна, но если ты так хочешь, то так и быть, и только для тебя. На следующий день офис гудел, меня вызвали на ковер, подарили кучу всяких классных вещей, потрогали, убедились, и все остались довольны...

Вообще, наверное, народу нравится, когда он в курсе, когда от него ничего не скрывают, и не держат за дураков с втягиванием живота... Но, черт возьми, почему нам так хочется как можно дольше не раскрывать секрета, втягивать живот, а до кучи рассказывать направо и налево, какой вес вчера подняли в спортзале, а в выходные участвовали в состязаниях по женскому тайскому боксу???:)

Я держу его горячие ладошки в своих, он перехватывает пальцы и удерживает мои руки. В его лице посленаркозный бред. Зеленые глаза словно мерцающий свет лампы в нежилом помещении, хаотично выжимают из себя усилие хоть что-то увидеть. Ему больно, он стонет. Потом боль отпускает и он улыбается. Улыбается тому, что видел, уходя в наркотическое забытье.

Улыбается тому, что прошлое видение соответствует тому, что он видит сейчас. Я крепко держу ладошки, не глажу ни по голове, ни по щеке. Хотя очень хочется. Прижать это недолюбленное тельце к себе, и выпустить из себя горячую частичку тока – энергии, способной зарядить ребенка на выздоровление. Но мне кажется, ему больно любое прикосновение. Его пожилая мать сидит рядом. Грузная, измотанная жизнью, она приехала с другого конца города на автобусе, поддерживая свой больной позвоночник тростью. Последний раз она видела десятилетнего сына, когда его увозили в больницу. Давно. Это было давно.
Вот уже как несколько лет этот мальчик стал сыном лор-отделения. Впрочем, говорят, что с ролью вторых родителей исправно справляется «инфекционка». Почему мальчик завсегдатай больниц? Сколько их таких, о которых постоянно "временно" заботятся чужие люди?
Я познакомилась с ним, когда привозила свою маму к врачу. Сидя у кабинета, рассматривала проходящие мимо забинтованные уши, пропитанные кровью объемные повязки на носах, черные круги вместо глаз после операций. Обладатели всевозможных лор-проблем прогуливались передо мной по длинному коридору отделения, прижимая руки к больным горлам, придерживая ватки к вымученным попам, тренируя конечности под тяжестью домашнего провианта. Что ни говори, а в больнице, несмотря на трех разовое питание хреново.
«Мамочка, я по тебе скучаю!» - услышала я. «Очень скучаю. Приезжай». Через несколько минут, когда я развлекала себя болтовней по телефону с кем-то из подруг, ко мне подошел мальчик, сел рядом и положил свою голову мне на плечо. Я тут же прекратила разговор. «Как тебя зовут?» «Федор».
У Федора кроме мамы никого нет. И я только позже узнаю, что и она не в силах быть той мамой, о которых мечтают все мальчики и девочки. У Федора ДЦП, не сильное, нет. Почти не заметно. А еще он очень умный и ласковый мальчик. Таких особенно жалко. Я пообещала, во что бы то ни стало придти к нему снова. К нему лично.
И вот теперь я сижу у его кроватки и держу его ладошки. Мои слезы текут внутрь меня. От безысходности. Я знаю, что вряд ли хоть что-то изменю в его жизни. Он также попеременно будет жить то в лор, то в инфекционном отделении с банальными пищевыми отравлениями.
А завтра я буду думать о нем и плакать. И запрещать себе приезжать к нему. Потому что нельзя. Потому что не смогу делать это всю жизнь. Потому что не смогу стать за него в ответе. Так стоит ли приручать…

(Написано, когда очень хотелось заботиться о том, кому плохо)

Сегодня собиралась на первый эфир на новом радио.
Оставались считанные минутки до выхода из дома.
Пролистывала интернет на предмет событий сегодняшнего дня.
Над монитором облаком счастья появляются глаза сына.
"Мам, давай стихотворение расскажу?"
"Солнышко, не сейчас. У меня эфир через час. Первый. Я должна в нем хорошо выглядеть".
"Ну давай я тебе все поглажу!"


Через пару часов возвращаюсь домой.
Стягиваю сапоги. Облако счастья радостно прыгает в одних трусах и вдруг становится умилительно грустным.
"Мам, а помнишь мы с тобой вчера чтение два часа учили?"
"Ну?"
"Так вот, я двойку получил".
Я падаю на пуфик со словами: "Я в шоке"...
"Звезда в шоке!" - и облако счастья радостно уносится в свою комнату...

(Написано, когда Филиппу было семь).

В новогоднюю ночь она забыла пожелать себе самого главного - здоровья. И поэтому праздник проводила лежа под елкой, с перевязанным горлом и абсолютной невозможностью проглотить не только оливье с селедкой под шубой, но и совершить глотательный рефлекс.

Магия традиционных пожеланий стала проявлять себя и в конце января, и в апреле, и так каждый месяц. Пока добрый доктор не посоветовал удалить гланды. Она сопротивлялась, выкручивалась, искала оправдания, но потом сдалась. Так и пришла к врачу - с поднятыми руками и лишь одним пожеланием, чтобы только не больно и очень нежно. Доктор согласился, и на этом расстались до понедельника. Три мучительных дня ожидания пролетели быстро, и в одночасье она оказалась на больничной койке, с которой ее почти на аркане увела в операционную медсестра.

А дальше из нее сделали клоуна. Но надо отдать должное глумились втихаря, ни один мускул, на не скрытом за масками лицах не выдал насмешки от ее внешнего вида. А зрелище было еще то: голубые бесформенные сапоги до середины бедра, такой же нелепый марлевый чепчик, и огромный рыжий фартук из медицинской клеенки фасона «а-ля мясник». А дальше еще чуднее: ее упаковали во всклоченную белую ткань с печатями ЛОР-отделения, на манер укутанного младенца после купания. Только младенцев хочется целовать и тискать, а ее внешность была чрезвычайно глупой. Практикантки в белых халатах мигом привязали ее бренное тело к креслу времен Ильича бельевыми веревками. Ее хрупкие запястья вовсе не сопротивлялись, а без боя сдались в плен, после чего предательски отказались жить, превратившись в ледышки. В ожидании доктора она посетовала на то, что перед ней нет зеркала, собственное отражение наверняка бы подняло настроение и смягчило бы дрожь.
На всякий случай она задала бессмысленный вопрос: "Будет больно или всего лишь неприятно?" На что уже в который раз услышала знакомый ответ, что всего лишь неприятно. Ничего умнее в продолжение разговора она не придумала кроме фразы: "Ну если будет очень неприятно, то я отвернусь… Или выйду". За что почувствовала за спиной более крепкие тиски рук медсестры, держащей ее за затылок.

Словно разбираясь, она окинула взглядом, лежащие рядом инструменты. Они выглядели угрожающими, но привязанной по рукам и ногам, ей можно было дать задний ход только вместе с креслом. Впрочем, к черту глупости – все будет хорошо. И вместе с прочей свитой, осиновым листом она продолжала ждать медицинского короля.

Когда он появился, то больше походил на Круглика из «Корпорации монстров» или циклопа. У него на лбу был фонарь, который отвлекал на себя все внимание. Но когда он вдруг зажегся, то доктор стал напоминать шахтера. А шахтер – это свой человек, а не какое-нибудь придуманное существо. Его нечего бояться. В то время как практикантки окружили шахтера заботой, надевая на него перчатки, халат, поливая руки спиртом, в голову подопытной пришла совсем иная мысль – перед ней сам фельдмаршал Кутузов. Сильный, смелый и даже приставка «фельд» связана с медициной. Кутузов повернулся. Она вжалась в кресло. Он сел напротив. Вжиматься было больше некуда, и она улыбнулась, надеясь, что Кутузов передумает. Но Кутузов не из тех князей, что отступают, он нанес ей ответный удар - улыбнулся, и по этой улыбке она догадалась – перед ней настоящий Аполлон. А его она уж точно не может подвести, испортив ему карьеру летальным исходом.

И Аполлон стал гипнотизировать ее своими глазами, потому что все остальное у него было в защитной от крови форме. И когда она кашляла, чтобы ее не вырвало, то старалась не попасть ему кровью в глаз... У него были огромные ножницы и такая же большая ложечка для мороженого, которой он отковыривал ее гланды... И то, что он не смог отковырять, он отстриг ножницами. С таким хрустом, словно куриный хрящик попал на зуб во время еды. Она сразу поняла, что это был кульминационный момент, потому что зажмурились все, включая медсестру, которая стояла за ее спиной. Аполлон любезно предложил перенести ее безжизненное тело в инвалидную коляску, и она бы согласилась, если б на его месте был шахтер или даже Кутузов. Но Аполлону она горделиво отказала. Освободившись из веревочных оков, она статно вышла из операционной, а потом плюхнулась на медсестру, которая донесла ее на себе до палаты и свалила на кровать. С тех пор девушка без гланд молчит. И не ест.

А вчера с утра Аполлон полюбовался своей работой. Сказал, что получилось очень красиво. И добавил: "Это потому что долго делал". Она безмолвно смерила его беспощадным взглядом и спаслась бегством. Не без помощи супруга, который на прощанье с надеждой спросил у доктора:" Она долго будет молчать?" Она не расслышала ответа, но замечает, что ее благоверный живет и не скрывает восхищения от обладания, хоть и временного, таким безмолвным сокровищем.

(Написано три года назад сразу после операции)