Четыре месяца ознаменовано двумя важными событиями, которые принято отмечать в дневнике развития ребенка жирными галочками. А потом от одного отняв месяц, а к другому прибавив год, завирать подружкам о достижениях.

Одно достижение хорошее, другое пять дней назад было трагическим, но с каждым часом перерастает в статус «так себе».

Из радостного – Анна научилась переворачиваться со спины на живот. Гордое возлежание на спине и отсутствие в прошлом мотивации для переворота – «зачем ей это надо» усугубилось тем, что теперь она это умеет и делает, но зачем – все еще не знает. Оно само. Причем это «оно» настырно так, что несчастная девица не может противостоять его силе. Со стороны зрелище напоминает борьбу с неведомой стихией неуклюжего медвежонка, ссутулившегося, с перекинутой через себя ногой и застрявшей в самом себе рукой, рычащего что-то там себе в подмышку. «Спасите меня, помогите, что за напасть такая!» Хуже всего медвежонку, если «оно» нападает на него не в чистом поле, а рядом с частоколом. Тогда медвежонок заканчивается и начинается детская машинка на батарейках, врезавшаяся в плинтус и буксующая на одном месте с криками «это полный караул!» И тогда мне самое время бежать, кидаться на помощь и эвакуировать взвывающий сереной автомобиль, переворачивать на спинку медвежонка, и, наконец, брать безутешную голубоглазую Аннушку на ручки. «Ну что ты, я же рядом».

А потом вся эта песнь начинается заново, в которой с каждым новым куплетом медвежонок становится все более расторопным.

Надеюсь, что статус события «так себе» станет в перспективе «вообще фигней», т.к. от перестановки слагаемых любовь к Анне не станет меньше. Дочь в открытую поставила точку в наших с ней отношениях на тему грудного вскармливания. Так и сказала среди ночи, жестко и безапелляционно: «Больше не буду это есть». Я конечно потыркалась, предлагая объект раздора под разными соусами, но младенца оказалось не провести. Эксперимент с подменой пузырька на грудь, когда крепко присосавшемуся к бутылке ребенку, уверенные в беспроигрышном финале родители подло подсунули грудь не прошел. Действо было заранее спланированным и осуществлено группой лиц – это очевидно. А потому младенец счел это нарушением конституционных прав человека и так безудержно рыдал, что теперь мы живем в страхе, что как только Анна научится ходить, а потом говорить, то прямиком пойдет с жалобой к живущему по соседству мэру. С тех пор, увидев, готовую быть униженной и отвергнутой мать с обнаженной грудью наперевес, человек Анна кричит: «Убери немедленно! Даже не показывай». И пока статус «вообще фигня» не заменил действующий, мне все еще обидно и интересно – почему какие-то дети не могут расстаться с грудью чуть ли не до пяти лет, а какие-то вот так вот просто отказываются раз и навсегда.

***

На мансардном этаже жарко, поэтому Анна разгуливает в легком боди серого цвета. Прогулки на босу ногу привели к тому, что несмотря на педикюр, Анна безжалостно царапает себя. Поэтому на ногах красные носки. В улыбке чеширского кота я застыла вчера в дверном проеме, боясь нарушить воцарившуюся у детской кроватки идиллию. Взрослый сын нежным баритоном пел сестре: «Жили у бабуси два веселых гуся. Один Анна, другой белый – два веселых гуся».

***

Пустышка используется Анной исключительно тогда, когда девочка находится в горизонтальном положении. Иначе соска безнадежно вылетает изо рта, чем девица порою бывает недовольна. Собственное недовольство подтолкнуло ее разобраться в этом вопросе, и сегодня утром я наблюдала, как лежащая на животе дочь, скосив глаза прилаживалась к соске, в аккурат лежащей прямо под лицом резинкой вверх. Прицеливается, открывает рот, и словно колечко от пирамидки хочет накинуть на стержень. Но промахивается. Так и клюет, пока, наконец, не попадает. Ну чем не гусь?

Сегодня Анна не в духе. Смотрит на всех с подозрением. И ни в какую не желает оставаться в горизонтальном положении. Только стоя, только на руках, чтоб тепло и обнимали. Есть тоже не хочет. За весь день съела 120 мл молока и на предложение новой порции груди плюется и фыркает, будто я банан какой-то. А я не банан. Банан был вчера, дали лизнуть ребенку, разбавить монотонную четырехмесячную молочную кухню. "Ешьте сами свой банан! Что вы мне подсунули?" - выпустила пену изо рта Анна, будто щенок, проглотивший лягушку. И глаза сделала узкими-узкими, как у узбека, торгующими на рынке фруктами. Яблоко, кстати, пришлось ей по вкусу. Лакает, словно котенок, свернутым в трубочку языком - слизывает сок. Угодили барыне.

***

Барыня держит мать в ежовых рукавицах. Рукавицы, конечно не ежовые, но попав в хватку дочери, я добровольно не сделаю ни шага влево, ни вправо. Потому как восседает Анна на мне, крепко держа за волосы. На любой дуэтной фотографии со мной Анна выглядит довольной, толстощекой, с пучком материнских волос в мокром кулаке. Я же, по сравнению с ней, тощий, бледнолицый холоп.

***

Недавно семейная пара холопов была отпущена Анной в кинотеатр. Оба киномана проснулись на титрах с полным стаканом попкорна.

***

Анна упрямо не желает переворачиваться со спины на живот. На мой взгляд не видит смысла, потому как все двадцать четыре удовольствия висят над носом. И лучше синица в руке, чем журавль сами знаете где. Зато выгибается коромыслом и делает мостик на затылке и пяточках. Пяточки по-прежнему розовые, и являются главным объектом моего целования. Хозяйка пяточек беззубо хохочет и очень это целование одобряет. Одобряет и любит себя, отраженную в зеркале и считает, что нет ничего прекраснее, чем она сама, расплываясь перед отображением в самой щедрой улыбке. Ох, как хороша, чудо как хороша. Держите меня семеро, до чего хороша!

***

Обожает брата. Поймав его зрительным радаром дрыгает розовыми конечностями и улыбается словно себе в зеркале. Есть подозрение, что он уже кормит ее шоколадом. Она же не признается, а лишь облизывает кулак, засовывая его в себя по запястье.

Про сиськи молоко.

Вместо эпиграфа: «Рожденный ползать - летать не может». М. Горький

Анна, я делаю все, что могу, чтобы сохранить самое полезное питание для такой драгоценной девочки как ты. Я борюсь за молоко всеми способами, и выпив вчера вечером пять стаканов теплой воды, ночь напролет, как марафонец, бегаю в туалет.

Сережа мыл посуду, а я стояла рядом и помогала советами, отвлекая его то и дело: «Налей водички», - протягивая ему свежевыпитый стакан. Каждый раз он удивлялся, но наливал новую порцию. Я подогревала воду в микроволновке, опрокидывала ее в себя, и вновь протягивала пустой стакан мужу: «Сереж, налей еще». И вот теперь в пять утра в пятый раз за ночь я сижу на горшке и пожинаю плоды вчерашнего эксперимента, погрузившись в философию. А ведь вчера бережно несла содержимое себя до спальни, боясь расплескать. И Сереже отказала в обнимашках, опасаясь лопнуть и растечься лужей по простыне. Разрешила себя чуть-чуть поцеловать, уточнив постриг ли он ногти и гладко ли побрился. Да лучше бы расплескала половину по дороге и лопнула бы от любви! Пощупала грудь, молока не прибавилось. Видимо, пошло не в то горло.

Или вот еще был эксперимент. В умной книге написано: ешь больше, и будет тебе молоко. Я же поверила. Ела две недели через силу – два завтрака, два обеда и два ужина. И по два калорийных перекуса между ужином и завтраком, сидя прямо в холодильнике. Наивно ждала изменений. Каждый раз, проходя мимо зеркала, я мечтала увидеть сиськи, но видела жопу (извините). Еще чуть-чуть и зеркало потеряло бы способность отражать мою красоту в один прием. Молока больше не стало. Видимо, снова не в то горло.

Анна, твой папа называет меня алхимиком, потому что я фанатично пытаюсь выработать этот волшебный нектар из всего: воды, чая с молоком, чая без молока, специального чая для сисек молока, бульона, кислорода, сна, доброго слова и благостных мыслей. Я старательно ем поджаренную сырую гречку, замачиваю грудь под горячим душем, развлекая ее контрастом. У меня ничего не получается. НИЧЕГО. Впрочем, получается, но мало.

Анна, я разочаровалась в сказке о том, что иметь необходимое количество молока могут абсолютно все, после того, как ты не добрала половину необходимого веса. И я уверена, что кормить до пятого младенческого подбородка может далеко не каждая женщина. Все зависит от породы.

Ты еще не знаешь, но в нашем саду есть яблоня, у нее ВОТ ТАКИЕ яблоки, вкусные, сладкие. Я тебе покажу. А еще есть ранетка. С плодами у нее совсем плохо, так, на один зубок. Зато как нежно она цветет! Так вот, Анна, я ранетка. И я тебя очень люблю. А яблоки мы купим.

Перелистываю фотографии. Анне двадцать минут, Анне два часа, два дня, две недели, два месяца…

Два месяца! Мы, как любящие родители вручили дочери spa-пакет. Массаж и гимнастика для стройности тела. Мягкие руки, приглушенный свет, приятная музыка – олл инклюзив и даже больше. Действо решили проводить прямо посреди гостиной, на круглом обеденном столе под раритетной хрустальной люстрой в двадцать четыре свечи. Повод серьезный, лишь бы в удовольствие.

Семейство в ожидании радости, благодарного хрю-хрю и восторженных пузырей заняло места за обеденным столом согласно иерархии. Юбилейного клиента водрузили на стол, скинули с него оперенье и замерли в изумленном ожидании. В ответ на поглаживание девичьих пяточек, клиент навострил уши и насторожился. Прощупывание будущих бицепсов превратило клиента в кряхтящего старичка, везущего тачку с дровами. При посягательстве на святое святых – хранилище еды – мягкое пузо, клиент выставил вперед нижнюю губу. Клянусь, я никогда раньше не видела подобного выражения лица своего ребенка! Оно скорее свойственно трех-пятилетнему возрасту. И вот так вот с оттопыренной губой Анна жалобно, так по-девчачьи заплакала. Семья разулыбалась от умиления, а вместе с ними и я. Но когда Анна добавила децибелов, всем стало жаль ее, такую крохотную, с бирюзовыми, полными слез глазами, безутешную и беспомощную. И чтобы реанимировать удовольствие от массажа, семейство кинулось в импровизацию. Бабушка заморгала всеми двадцатью четырьмя свечами, дедушка заплясал гапака с каким-то безумным гиканьем, Анин папа заулюлюкал погремушкой. А я, нащупав грудь, была готова предоставить заливающемуся младенцу горячее питание немедленно, но одумавшись, вставила в ребенка соску. Кошки от всего этого безумия кинулись наутек.

Тихий дом в пастельных тонах превратился в сумасшедший. Но и этот хайтековский этюд не смог отвлечь маленькую девочку от вселенской обиды, так внезапно обрушившейся на ее хрупкие плечи. Игрушка осталась проигнорированной, соска отверженной, люстра запечатлелась в памяти блеклой молью, а на дедушку мой благоверный до сих пор смотрит с нескрываемым подозрением.

SPA-пакет оказался неоцененным.

Ты спи, моя милая, спи. Мой маленький ангел, угомонившийся так внезапно, пристроившийся на моей груди. Я глажу твои сложенные крылья с хрустальными прожилками, а ты тихо спишь, прильнув ко мне влажной щечкой, вдыхая и выдыхая жизнь разомкнутыми губами. И я боюсь пошевелиться, не смею выправить затекшую спину и неестественно изогнутую шею. Изогнутую так, чтобы дышать тобою, чтобы видеть твое лицо, чтобы не пропустить каждое мгновение твоего нежного беззащитного сна. Я целую тебя в макушку и подушечкой мизинца вытираю бисеринку-слезинку, соскользнувшую к мочке уха, оставив за собой соленый след. Облизываю свой палец и шепчу: «Родная. Любимая. Моя».

Я, уставшая и обессиленная от бессонных ночей и нескончаемого напряжения, полуголодная и немного одичавшая от однообразия своей личной жизни, замерзшая от послеродовой слабости, с всклокоченными волосами, похожими на шерсть бездомной собаки, чувствую в себе огромную силу. Что если что, если вдруг, если не дай бог… я превращусь в тигрицу, и буду биться за тебя до последнего. Ты веришь мне, милая?

Я всегда буду рядом. И когда ты вот также станешь мамой, я примчусь к тебе, где бы я ни была. Я расцелую тебя взрослую, умную, счастливую и уставшую. Я отключу все звонки, чтобы ты отдохнула, перелажу ворох белья, приготовлю дюжину кастрюль обедов и ужинов. Я буду рядом, ты это знай. Я обещаю. Я буду смеяться вместе с тобой и жалеть тебя, когда ты вот также, как я сегодня, на мгновение выбьешься из сил. И также как сейчас, я буду гладить тебя по голове, когда ты уснешь. Я сделаю все. Все, что могла бы сейчас сделать для меня моя мама…

Анна очень бережлива ко всему своему. К примеру, стоит с нее снять платье и взять голопузую на руки, она, расплывшись в улыбке от счастья, обязательно надует на мое платье. Или скажешь ей, давай, положу тебя на шелковую подушку голенькую, чтобы запечатлеть момент наивной красоты, чтобы потом показать фотокарточку на твоей свадьбе и при прочих торжественных поводах. «Давай!» - кивает Анна и тут же между элегантным шелковым фоном и обнаженной натурой расплывается мокрое пятно. «Ну, Анна!» - возмущаюсь я, и она улыбается мне в ответ.

Платья, ползунки, собственные шелка и памперсы она очень бережет, очень. Молодец.

Только что Анна отобедала. Кажется, объелась. Лежит, не шевелится. Только чуть-чуть пальчиками. Щеки, придавливая уши, лежат вокруг Анны на подушке. Глаза то закрываются, то открываются, с периодичностью часового маятника так, что трудно сказать спит Анна или нет. Сплю-не сплю, сплю – не сплю. И живот торчит мягким бархатным холмиком. Я в него дунула. Так, как дуют всем детям по голой коже, чтоб громко и весело. От вибрации дети смеются. А Анна как раскричится! Испугалась, что я так расколышу ей все съеденное. К съеденному она, стало быть, тоже бережно относится. Не шевелит его сама и никого к нему не подпускает. Чтоб не вытекло. Молодец.

Говорю ей, потянувшись за айпэдом: «Ну давай я тебе сказку про Дюймовочку почитаю». Молчит. Уснула. Серьезный подход. Лягу рядом, по сплю берегу ее сон.

Анна теперь крещеная. Крестины были индивидуальными, комфортными. Накануне младенец так волновался, что долго не мог уснуть. От нервного напряжения все раздражало: то свет в комнате слишком яркий, то чепчик завязан не так, и вообще не тот, ей хотелось в горох. От переживаний, как перед экзаменом, ее непрерывно тянуло поесть, и бог с ней с этой фигурой…

Батюшка оказался настоящим, с большим животом, глядя на который только Анна не задалась вопросом – не накладной ли, и лишь доверчиво прижималась к мягкой плоти. Впрочем, с доверием и благоговением все присутствующие в храме держали свечи и внимали каждому разобранному ухом слову батюшки. Поэтому для нас стало полной неожиданностью, когда средь этой гармонии, Анна вдруг запела, вторя басу священника, но эгоистично перекрикивая его. Песнь из своего репертуара она выбрала самую что ни на есть пугательно-ругательную. «Мол, есть хочу! Или пеняйте на себя, буду петь еще громче, а вы все, во главе со священнослужителем будете танцевать вокруг меня танец с бубнами». Своевременность желаний, стоит сказать, нашей барышней пока нисколько не учитывается. Поэтому, чтобы избежать конфликтной ситуации, продукцию материнского молокозавода необходимо подавать немедленно, в чем есть. В исключительных случаях барышня согласна выпить оригинальный напиток (без всяких там подделок) из пластиковой кеги с делениями. Из горла.

Анна смолотила пузырь молока в аккурат перед окунанием в купель, и была смене действия весьма рада. Вот только о том, что купание будет столь скоротечным, с ней не договаривались. Поэтому пока батюшка надевал на мокрую новоиспеченную рабу божью крестильную рубаху, барышня справедливо подвывала – а понырять? а ути-ути? Батюшка, видавший не одну сотню таких взбалмошных девиц, делал свое дело и приговаривал басом: какая рубашка-то хорошая, да со стразами. Осознав, что рубашка на Анне действительно fashion, что вон даже батюшка оценил, девушка соблаговолила успокоиться. Тем более, что во время никчемных каприз, выкручиваний и изгибаний, обещанный кагор может пойти не в то горло, а то и вовсе пролиться мимо. Так и все причастие может пойти насмарку.

«Причащается раба божья… как звать?» «Анна». И глотнув свою порцию сладкого вина непокорная Анна уснула на пять часов. Проснулась без похмелья. Веселая и чистая. В крестильной рубашке. Со стразами.

Вчера, когда я гладила ее одежду для крестин, думала, что вроде бы обычная одежда, но как-то по особенному прикасаешься к ней, складываешь ее в стопочку и все вдруг становится по-новому... И до чего же дороги эти мгновения "в первый раз". И до чего же радостно, что с Анной еще много-много лет ее прекрасного детства будет каждый день "в первый раз".

Больше месяца я подбирала краски, пристраиваясь к мольберту. Перебирала кисти, делала несмелые мазки. На палитре они выглядели слишком прямолинейными, а на холсте размазывались в неумелую акварельную мазню, где черт голову сломит, спотыкаясь о неумения художника, взявшего первый раз в руки кисть.

"Но ведь это моя вторая картина, и она должна писаться более уверенной рукой, чем та, которая была создана двенадцать лет назад!"-думается мне.

Не рассчитываю на шедевриальность, постараюсь начать хотя бы с наброска, пока руки не обмякли, а мозг совсем не оплавился от всепоглощающей страсти к заженной вдруг в моем сердце звезде по имени Анна.

***

Каждый раз, когда ночь перемешивается с утром, одурманивая жителей Земли тройной дозой сна, я ложусь в шелковые подушки, чтобы обнимать, зацеловывать, заласкивать и боготворить свою спящую, но встревоженную голодом Анну. И когда в девочку прорываются все потоки молочных рек, дрейфующих на мелководье долгих двенадцать лет, я вытягиваю губы, чтобы поцеловать ее голову, ощутить пушок ее когда-нибудь шикарных прядей, вдохнуть ее нежный девственный запах.

Я уверена, что если бы младенцу было суждено кормиться природой где-набудь на уровне моих щикотолок, то мои губы дотянулись бы и до них.

Младенец сосет и старается, открывая и закрывая глаза, а я глажу ее подушечками пальцев по голове, такой маленькой и нежной, помещающейся в моей ладони.

"Родная", - шепчу ей влажным дыханием в мягкий загривок. И по моим щекам текут слезы...

«Не хочу, не хочу, не могу!» Весь мой организм протестует и пытается зацепиться за супружеское ложе, чтобы не подниматься. Машинально руки скатывают одеяло в валик и засовывают его между ног. Импровизированный якорь не помогает, и неведомая сила вновь будит меня. Я поддаюсь ей, и кажется, уже в миллионный раз, следуя одному и тому же маршруту, покидаю спальню. Я иду с закрытыми глазами, не включая света, не задевая стен, не спотыкаясь о пороги, безошибочно настигаю цель, и восседая на унитазе ухмыляюсь: «И что, это все? Ради этого мне стоило бросить все дела и сорваться с места?»

По дороге в спальню под ноги попадается кошка, которую с такой же периодичностью, что и меня, неведомая сила будит по ночам пожрать. Кошка проскальзывает в спальню и затаивается под кроватью. У нее тонкий расчет. Она знает, что как только я займу горизонтальное положение на кровати, то она смело может выходить из убежища и, запрыгнув на кровать, развалиться на добрую ее четверть. «Если все лежат, значит все устали, а значит не встанут и не выставят за дверь» - размышляет кошачий мозг. «Размечталась!» - вскакиваю я, хватаю расслабленное кошачье тело и вышвыриваю его из комнаты.

5:1 в эту ночь в пользу кошки. Впрочем, она побеждает всегда.

Едва припарковавшись к подушке, я засыпаю, и открываю глаза лишь утром, когда настойчивый луч солнца, бесцеремонно просочившись сквозь шторы, начинает щекотать мои щеки и плечи. И отдохнувший поток сознания приступает строить прогнозы на день: я стою со сковородкой и жарю блины, другой рукой поливаю любимую клумбу из шланга. Параллельно вешаю шторы на мансарде и чищу орехи для медового пудинга. Я такая деловая и хозяйственная!

Я такая деловая и хозяйственная буквально мгновенье, пока не получаю под дых ощутимое: «Привет, мама! Я проснулась».«Я тоже», - вспоминаю расклад событий последних восьми месяцев, и все вышеперечисленные подвиги превращаются в пепел. Я сдуваю его с холеных ладошек, освобожденных по семейным обстоятельствам от домашних работ, и сладко потягиваюсь. Вытягиваясь в струнку, вдруг, вскрикиваю от боли, и мой благоверный, проснувшийся так некрасиво, и так не нежно кидается мне на помощь. Он как натренированный пожарный знает, как спасать людей. Досматривая титры своего сна, еще с закрытыми глазами он энергично трет мою ягодицу. «Ниже!» - взвываю я, указывая на область икры. Я понимаю, что ягодицу тереть приятнее, но судорогой сводит гораздо ниже, все потому что кто-то, живущий во мне растит себе зубы, волосы и ногти.

Вся эта кутерьма продолжается уже 270 ночей, которые я не завишу от себя. А за последние дни неведомая сила накачала меня свинцом. Я морально борюсь с этой начинкой, но по факту к любой мишени передвигаюсь крайне медленно, долго прицеливаясь, чтобы не случилось конфуза. Переворачиваюсь с боку на бок с прибаутками девяностолетней бабушки и веду крайне спокойный образ жизни, забыв о том, что еще недавно была дикой кошкой. Я знаю, что это состояние не вечно. Что двери в новую жизнь уже раскрыты, раскатана ковровая дорожка и не единожды отрепетировано дружное «Велком!» И как бы не было тяжело мне сейчас, я буду скучать по этой необычной жизни, я бы сказала, в совершенно другой стране под названием Беременность.

Он носится со мной как с писаной торбой, начиненной порохом, с жирной надписью на лицевой стороне «не кантовать».

«Мамочка, сиди, я тебе помогу!» - и двенадцатилетний сын важно обходит машину, чтобы выковырять с минуты на минуты отчалящую на роды маман из-за руля.

Поддавшись положению я покорно жду, опираюсь на его руку, и, мы вальяжно шествуем в сторону рынка на предмет экологических чистых цукини.

«Дэвушка, арбуз!» - машет руками голова кавказской национальности, размером вдвое меньше, чем его товар.

«Не дразнитесь!» - отвечаю я весело, и мой сын падает от смеха.

«Арбузик ты мой», - сын наклоняется и целует меня в живот.

Мы обходим рынок, зависаем около рассады цветов, и только в этом сезоне мой бунтарь-спутник сопит себе под нос очень сдержанно, едва уловимо моему взгляду.

«Ладно, зачем мы сюда приехали?» - начинаю сдаваться я.

«За цукинями!» - и детская, но очень крепкая рука оттягивает меня от цветочного лотка.

Мы покупаем цукинибаклажаныфасольчеснок и виноград, а потом помидорыперецмяту и персики, и мой Геракл несет все в машину.

Не в награду за терпение и труд, а просто потому что лето, каникулы и одурманивает счастье, мы заезжаем за французским мороженым. Стоя у витрины выбираем несколько порций скрупулезно и громко, словно дом на берегу моря.

И только у себя дома, в саду, на зеленой лужайке, утонув в мягких качелях, раскрываем все коробочки и начинаем дегустацию, заранее обреченную на обжорство.

Мой конкурент съедает все быстрее меня и расчехляет гитару: «А теперь я буду тебя развлекать».

«Ну ты ковбой!» - с удивлением восклицаю я, зная, что за его плечами всего два урока гитары – один теоретический, второй посвященный ее настройке.

И голубоглазый парень устраивается поудобнее, закатывает рукава, зажимает что-то там на грифе и аккуратно скользит загоревшими пальцами по струнам. Выученный аккорд во время внеклассного чтения в интернете, факультативное творческое занятие звучит божественно.

И я смотрю на своего маленького взрослого Томми Эммануэля и Мерлина Мэнсона в одном лице, и благодарю Бога за то, что у меня есть сын.