Первомай! Ура! Мысль о восхождении к утраченным –«90-60-90» съела мой мозг и силой зеленого мяча выбила из семьи. Повелась на акцию хорошего фитнес клуба, купила абонемент на безграничное посещение в течение полугода. Начала с групповых занятий. Встала позади «90-60-90», скачущих с ловкостью и грацией горных козочек и созерцаю отражение в зеркале среди них - свое, хромающее сразу на оба копыта и как-то смешно подпрыгивающее не в такт.

Когда тренер дал команду взять мячи, среди множества красных я взяла единственный – зеленый. Потому что, подумала я, - он самый красивый. Зажимая мяч то меж колен, то балансируя им на голове, старалась весь урок как отличница на контрольной. В конце занятия на меня снизошло озарение. Красные мячи по килограмму, зеленый весит три. На каждом мяче есть надпись. Читать надо, прежде чем…

«90-60-90» смотрели на меня с уважением, я же с лоховатой улыбкой поплелась в сауну, стараясь держать спину прямо. А вот сейчас выбило. Как электрический тумблер. Из вертикального в горизонтальное. Пишу лежа, обложившись зелеными яблоками. Надкусила каждое. Так им.

Маленькая Анна выросла. Научилась вставать. Подползет к дивану, встает на коленки, и за горизонтом сидения показываются два голубых глаза. Затем в кожаный горизонт впиваются две цепкие ладошки, а следом за ними, слегка покачиваясь, появляется вся белокурая головушка, собственной персоной, с неизменной улыбкой во все будущие тридцать два зуба. «Ну, здравствуй!» Девочка щурится и очень собою довольна.

Или крутится у журнального столика. Столешница стеклянная, горизонт размыт с воздухом, приходится работать на ощупь. Сильные ладошки подтягивают Аннушку вверх, затылок ударяется о прозрачную плоскость, и не то, чтобы больно, но очень несправедливо. Аня делает еще несколько попыток и совершенно случайно встает на ножки. Грань столешницы оказывается прямо перед ртом, что, конечно же, очень удобно. Обхватив стекло губами, щедро смазывая его слюной, Анна, как по рельсам, движется по окружности, успевая ощупать лежащие под столом журналы, а некоторые сбросить на пол, вероятно, для дальнейшего чтения.

Или укладываю ее спать. Смышленыш улыбается и обнимает медведя. Я целую дочь в нос и ухожу. Через минуту из спальни слышен рев. Захожу, Анна стоит. «Анна, ночь на дворе, ложись!» - перевешиваясь в ее кроватку, снова целую Аню и ухожу. Через минуту снова крик. С каждым моим возвращением картина не меняется: девочка стоит башенкой. Но раз от раза башня все больше походит на Пизанскую, а к десятому укладыванию у вертикально-стоящей Анечки закрыты глаза, а все это восхождение к Эвересту она проделывает во сне, сопровождая новое умение протестующим плачем.

Или готовлю обед. Анна вертится под ногами, стараясь ухватиться за мою брючину, чтобы подняться. Траектория от холодильника к плите, от плиты к раковине и снова к холодильнику, не позволяет быть статичной опорой для дочери, но она тверда в своем намерении и на четвереньках курсирует за постоянно ускользающей матерью. Стоит мне где-то задержаться чуть дольше, как рядом вырастает маленький поваренок, сжимающий в кулачке мою штанину, балансируя на полу словно юнга, ступивший первый раз во время шторма на палубу.

Или когда поблизости нет никакой опоры, а встать ой как хочется, вот здесь и сейчас, то маленькая Анна встает прямо посреди комнаты так, как не умеет ни один взрослый. Опираясь на ладошки, она выпрямляет ноги, прижимая их к полу голыми ступнями, опускает голову вниз. И из-под розовой попы смотрят на мир «наоборот» два голубых глаза: «Зато вот как я могу».

Время от времени кошка Василиса охотится. Охотится от безделья, и, потому что черезчур сытая, никогда не приносит добычу. Лежит кошатина, дремлет, никого не трогает, но бдит. На малейший шорох лениво открывает глаза до китайского прищура, и если все хорошо, засыпает дальше. Иногда, когда уже нет сил спать, сквозь тот же прищур обнаруживает лежащий рядом хвост, и словно задиристый мальчуган, начинает тыкать в него лапой. Едва проснувшийся хвост вздрагивает, ерошится, поднимает шерсть дыбом, и рад бы напасть, но предпочитает бегство. И через минуту в комнате разыгрывается бичеподобный смерч, превращающийся в смешанное торнадо, закручивая в себе мой умилительный взгляд до тошноты и головокружения. Торнадо стихает внезапно, добыча упущена, Василиса фыркает, закусывая губу от обиды. Но скоро забывая о неудаче, заваливается на бок и засыпает.

Время от времени девочка Анна охотится. Охотится из интереса, и потому что первый раз все интересно. Ползет Анна неуверенно, буксуя круглыми коленками в розовых колготках по скользкому ламинату. Глаза широко раскрыты – как прекрасен этот огромный мир. Словно кошка, Анна улавливает любые звуки, любые движения. Охотиться за кошкой пробовала вчера. Не вышло. Стоило Анне встать в воинственную стойку, зафиксировать разъезжающиеся колени, скоординировать их с руками и сосредоточить взгляд, как Василиса скрылась за горизонтом. Какая же это охота. Другое дело прекрасные помпоны, в развязанных бантах от интенсивного передвижения на самых кончиках ног. Мягкие, пушистые, не скрываются за горизонтом, и вот-вот станут добычей в цепких руках девочки. Анна ложится на живот, чтобы по-пластунски, по-партизаньи, чтоб тихо-тихо. Закидывает руку, и кажется, добыча уже в ладони, как помпон подпрыгивает и ускользает прочь. Но не скрывается, он рядом, он дразнит. И снова Анна вскидывает руку вверх, ускоряет движение, крутится словно юла на мягком пузе по гладкому полу. Минуту, вторую, пятую. Я сижу рядом и хохочу в голос, потом думаю – что же я - бегу за камерой, фокусирую… Анна видит нацеленный на себя объектив, и, забыв о непойманных помпонах, тянет ко мне влажную ладошку. Она снова ловит. Ловит каждый день, каждый час, каждую минуту.

И я тоже ловлю, заплетая добычу в изящное кужево слов и предложений. Каждый день, каждый час, каждую минуту.

«Луиза, помой посуду”, - говорю я, и она с готовностью встает к раковине и самозабвенно вылизывает кухню. «Луиза, приготовь обед!» «Йес, мэм», - отвечает мне девушка и утопает в недрах холодильника, набирая полную корзину ингредиентов. «What do you like for dessert?» - скоромно улыбается Луиза, в ожидании фейерверка моих кондитерских фантазий. И я протягиваю ей кулинарную книгу Пола Джеймса, и говорю – на странице двести тринадцать есть славный рецепт фруктово-ягодного пудинга. Пожалуй, именно его нам бы хотелось на ужин.

Луиза – это наша помощница, выписанная мужем из Камеруна, когда родилась дочь. Занимайся ребенком – сказал мой благоверный, - а все остальное пусть делает она.

И она старается. Заколов кудрявые пряди смоляных волос цветным карандашом, Луиза работает не покладая рук – то стирает, то гладит, то вытирает пыль, то пылесосит, собирает разбросанные Анной игрушки, моет их и красиво расставляет на полочке, сортируя: домашних животных в мягкий загон, мячики в корзину, книги на стеллаж.

«Луиза, Анна снова испачкалась» - протягиваю я африканке пятое платьице за день, и послушная девушка, мурлыча что-то про себя, замачивает вещицу в тазу, отстирывая то тыкву, то морковь, то чернослив.

Моя жизнь с появлением Луизы стала похожа на малиновое варенье. Весь мой день посвящен теплым ладошкам дочери, песням и танцам, заливистому смеху, незатейливым играм, прогулкам на свежем воздухе. Весь день, то есть двадцать четыре часа в сутки я занимаюсь только приятным, отдаленным от рутинного быта. Все остальное не на мне. С утра до вечера только радость.

А вечером, уложив Анну, я без чувств падаю на свою кровать. Сегодня я вновь отключусь с накрашенными ресницами и нерасплетенной косичкой из непомытых волос, а завтра утром ни за что не вспомню, при каких обстоятельствах уснула. Потому что Луиза и я – это одно лицо. Луизу я сочинила, придумала, вообразила. Потому что вдвоем переделать весь этот ворох каждодневных дел приятнее. И легче.

Засыпая, я вижу, как за окном наглыми хлопьями падает на землю не по-мартовски тяжелый снег. Синие ресницы, окутанные гламуром Кристиан Диор слипаются. Но мне радостно от того, что завтра с утра, прежде чем дочь откроет глаза и начнется наш с ней совместный праздник, проснется африканец Хосе. Широко и шумно зевнув, он возьмет лопату и до скрежета вычистит все садовые дорожки от снега, чтобы нам с Анной было хорошо гулять.

... Моя жизнь до Анны была соткана из яркого калейдоскопа движений - пару раз в месяц самолет уносил меня от дома в разные города, а каждое время года я встречала в разных странах.

С повзрослевшим сыном я была свободна как ветер.

Стоит ли говорить, что сейчас я лишена этой свободы?

Я хлопаю крыльями каждое утро, глядя на просыпающееся солнце, как делают это птицы, готовые взлететь.

Я вытягиваю к небу шею, и кончиками перьев ощущаю ветер.

А после оглядываюсь на своего птенца, следящего за мной из гнезда влажными глазами, причмокивающего пухлым ртом, каждый день издающим все новые и новые звуки.

"Голодная?" - складывая крылья, беру ее на руки и, обнявшись, мы идем добывать пищу.

"Ты подрасти, малыш. Совсем немного. Твой мягкий пушок мы заплетем в косы. И полетаем вместе".

Эту подборку я сделала как комментарий к одному из здешних обсуждений на тему горшка.

Одна мама показала горшок, который хотела бы приобрести своему сыну, другая нерешительно возразила - нифига такой космический корабль:)

Ну а я скромно выразила свое мнение о том, что все в жизни человека начинается с горшка, поэтому он должен быть особенным.

В ответ на это я получила в приват десяток сообщений с просьбой вывесить свое мнение отдельным постом. Пожалуйста)

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

Именно горшок формирует личность. И это очень важно. Вот смотрите.

Если вы хотите воспитать музыканта, то необходим такой горшок:

Если вам не нужен музыкант, а ребенок с небольшими музыкальными способностями, то достаточно будет аксессуара:

Если вам нужен театрал, то горшок должен быть внедрен в дополнительную конструкцию из кресел, лучше если они будут из Большого театра:

Если вы хотите воспитать независимую личность, то начинать надо именно с горшка, например так:

Если вы фанатеете от гонок и хотите навязать это своему ребенку, то под заказ делают такие горшки:

Но до двух лет (до получения прав) придется попользоваться таким:

Если вы хотите, чтобы ваше чадо стало крутым наездником и у вас есть деньги на конный спорт, то горшок нужен особенный:

Если ваша семья любит животных, и вы хотите передать эту любовь наследнику, то подойдут такие варианты:

Или:

Если вы думаете, что когда он вырастет и будет зарабатывать на дизайне, то вы ошибаетесь. Но попробовать стоит:

Если вы хотите, чтоб малыш был чиновником и занимался политикой, то ему уже сейчас нужен такой:

Если вы видите его поэтом, то этот можно украсть в историческом музее Царского Села:

А этот в музее Петра Первого:

К нему обязательно надо приобрести следующий, чтоб иногда садиться на него и чувствовать разницу:

Но все мы стремимся к идеалу, поэтому я рекомендую горшок для будущего миллионера:

А будущим президентам родители покупают такие:

Вообще, вариантов, конечно, множество. Я привела к примеру лишь некоторую часть. Поэтому, то что выбрала Танита для своего сына, это скромный взмах ресницами молодой монашки. Даже не буду озвучивать, что куплю я для своей дочери, дабы не впасть в завистливую немилость барышень с ББ;))

Недавно я покупала стиральный порошок Amway. Мне говорят: «А дозатор?» Я отвечаю: «Не надо мне дозатора. Сама знаю». «Нет, без дозатора никак нельзя», - доносилось вслед.

Бог тоже считает, что дозатор необходим, поэтому, когда подбирал опции для нашей дочери, то оснастил ее этим гаджетом. Дело в том, что Анна никогда не съедает более ста граммов. Бывают, конечно, редчайшие исключения, когда дозатор глючит, и Анна сама того не ведая проглатывает больше. Я, тихо радуясь, удивляюсь, пеняю на несовершенство небесной канцелярии, но осекаюсь, ведь что тут говорить – все сделано в Китае.

До девяноста пяти граммов в Анну входит легко. Глаза у ребенка ясные, скорость всасывания без изменений, за ушами пищит без сбоев. На девяносто пятом миллилитре происходит какой-то щелчок, и взгляд розовощекого клиента мгновенно становится осоловелым, взмывает бунтарское настроение, ноги маршируют, руки так и норовят сорвать хоть какое-то знамя: волосы или нос кормильца, или собственное ухо… И все это под собственное революционное соло. Физиономия остограмившейся Анны озарена улыбкой, и сразу всем понятно – градус дошел. Предлагать еще –все равно, что пытаться влить еще хотя бы литр в полный до горлышка сорокалитровый бензобак. Умная система снова выдает щелчок, губы смыкаются, и лейте хоть на лицо, хоть за шиворот. Бывает, что система сбоит – это когда губы открываются, в глазах дочери написано «так и быть». Победивший кормилец вставляет пистолет, радостно ощущает как топливо бежит по шлангу и наполняет емкость, и тут бах. Никто ничего не понял, но лицо кормильца в мелких брызгах молока, глаза клиента стали узкими от хитрого прищура, а сам клиент не сдерживает смеха. В общем, как ни крути, а дозатор есть.

Или еще такая опция – сепаратор. Я полагаю, что он установлен рядом с дозатором. Жидкая пища идет внутрь Анны, а комочки картофельного пюре или кусочки печенья выплевываются сепаратором наружу, в кормильца. Очень полезная опция для тренировки реакции.

Вообще я поняла, что времена сейчас другие, не то что раньше. Раньше делали детей без всяких там приблуд . Ешь, сколько влезет, жирное, воздушное, коровье, с комочками – только успевай рот открывать. Когда все изменилось? Когда закончилось одно и началось другое?

Началось, наверное, с Аллочки Михеевой из «Вечернего Урганта», который как раз сейчас идет. Сижу и завидую ее точеной талии, потерянной в мощных руках Арнольда Шварценеггера. А закончилось, скорее всего, на мне. Вот досмотрю до рекламы и пойду отрежу кусок ароматной докторской. Да с черным хлебушком, поджаренным в тостере. Да со свежим хрустящим огурчиком. И не надо мне дозатора. Сама знаю.

Я не шопоголик. Не шопоголик я. Это не про меня. Помимо моей воли, меня поглощает магазин Next, как только я оказываюсь рядом с ним ближе, чем на километр три метра. Об этом вам скажет каждый, кому я заплачу известна моя сущность. Просачиваясь между турникетами дверей, я каждый раз клянусь-клянусь-клянусь, что в этом месяце я здесь больше не появлюсь.

Здравствуйте! Меня тут знают все продавцы и здороваются со мной так, что если бы приличественно было бить челом о земь, они бы всенепременно это делали. Такие покупатели как я делают везунчику-продавцу за раз месячную выручку. Поэтому, полагаю, как только они видят меня с дрожащей мантрой на губах в дверях отдела, сжимают пальцы крестиком и начинают шептать свою мантру - во имя моего благосостояния и благодушия.

Мое благодушие лояльно ко всей этой ужасной одежде для пенсионеров, сразу за которой начинается рай - прекрасный отдел детских вещей. Я обожаю там все. Еще тогда, когда у меня был только сын, и я покупала брючкишортикижилетки для него, а о дочери не было и речи, я уже знала, как выглядит любая новая коллекция девичьих платьев. А что в этом такого.

Шубу в магазине я сбрасываю сразу, после чего приобретаю такой вид, что более нормальные покупатели задают мне вопросы касаемо ассортимента. И, черт возьми, вместо того, чтобы недовольно процедить «я не продавец», я с удовольствием указываю перстом где висят кардиганы алого цвета на девочку трех лет.

Вчера, например, при совершенно случайных обстоятельствах я оказалась в нексте. Возбужденная удачным уловом, образовавшим горку незатейливых вещиц в покупательской корзинке, на который я потратила всего-то час, сжимая в руках предпоследнее последнее платье с прекрасным бантиком на горловине, кокетливыми кармашками по бокам, разноцветными пуговичками на спинке я двигалась к кассе. И вдруг, словно гром среди ясного неба во всем магазине погас свет. А это не просто погас свет дома среди ночи, когда все равно все спят, или на работе среди белого дня, когда работа превращается в праздник. Нет света в нексте, это значит, что не работает касса, и мои вещи – раз, два, три, пять, девять единиц останутся здесь. Мои платья, кофточки и леггинсы останутся здесь, будут развешены по своим местам и достанутся совсем другой мамочке девочке. Я уж не говорю о рухнувших планах везунчика-продавца.

Нормальные покупатели вздохнули, вернули шмотье на кассу и покинули отдел. То, что я остаюсь жить в магазине, пока цивилизация вновь не обретет своего лица, не подвергалось сомнению. Прижимая к себе все девять единиц я шептала новую мантру: «Мое, мое, мое».

… Свет так и не включили. Мне услужливо предложили отложить вещи до завтра. На что я с горечью призналась, что приехать завтра у меня не будет никакой возможности. Видимо, не судьба. Унылой походкой, с печалью на лице я подошла к камере хранения магазина Next, по очереди открыла два ящика, выгрузила оттуда два полных пакета с символикой магазинов Baby GAP и Mothercare и несолоно хлебавши отправилась домой.

Двенадцать лет назад я не была столь несовременна. Едва ребенку исполнился год, я наняла няню и отправилась покорять мир. Я с легкостью оставляла кроху с очень хорошей тетей. Хоть и чужой.

Сейчас я испытываю глубочайшее чувство вины, отлучаясь от младенца хотя бы на час. И моя душа полна ликования, когда ее блудная хозяйка возвращается домой.

На днях обедала со своими коллегами совместных, но уже закрытых бизнесов. Сейчас у каждого свои дела, но традиция время от времени обедать вместе сохранилась. Последний раз на таком мероприятии я была почти год назад – до двенадцати в офисе, потом в ресторан, там разговоры – об успехах, планах, отпусках в разных странах и снова в офис. Каждый в свой. И все такие деловые – вскидывают запястья, поблескивая дорогими часами, отвечают на звонки, поправляют галстуки.

Мне всегда приятны эти встречи: теплые, лишенные всякого пафоса и хвастовства. Да еще и еда вкусная, после которой совсем не хочется работать. Но зажевывая испарившееся в недрах желудка прошлое жвачкой из книжки со счетом, работать приходилось.

Вчерашняя встреча с экс-коллегами была как обычно приятной, хотя меня преследовали неоднозначные ощущения. Время длилось тягучим мармеладом, мысли друзей казались авантюрными и дерзкими, еда была пресной и бесцветной. Я ковыряла салат вилкой и думала о том, что делает кроха, оставленная на пару часов с моим папой. Я смотрела в блестящие глаза небезразличных мне людей, но воспринимала их не ближе чем монолог Путина в вечерних новостях. Я вытирала руки бумажным полотенцем и испытывала сожаление, что оно не махровое. Самым радостным во всей этой встрече было расставание – обнимания, обещания увидеться снова, и, наконец, бег трусцой в сторону машины.

Я двенадцать лет бежала, двенадцать лет только вверх и только с ускорением. Вскидывала запястья, отвечала на звонки и поправляла галстук. И вдруг эти шесть месяцев. Шесть месяцев за которые младенец Анна успела вывернуть меня наизнанку вместе с моими привычками, стремлениями, принципами и мировоззрением.

Я не возвращалась домой, я летела к этому маленькому тирану, чтобы взять его на руки, раскружить до хохота, обмяукать кошкой, заиграть сорокой и ладушками, заскрипеть усталой каруселью и упасть на пол от бессилия, предварительно превратившись в перину для розовощекой Анны. Я так несовременна…

Я целую твои ладошки,
Я целую тебя в макушку.
"Мое счастье, моя ты крошка"-
Нежно-нежно шепчу на ушко.

Я качаю тебя на ручках.
Засыпаешь, устало плача.
Вся моя, без остатка, дочка
Моя радость, моя удача.

...Так, бывало, молиться стану
Все прошу-умоляю бога:
Подари мне царевну Анну
И колечек кудрей немного.