Утро началось с переезда. Милые сирийцы полюбили нас и перевели из крохотного номера с загадочным решетчатым окошком под потолком в роскошный сьют с раздвижными зеркальными стенами. Комнаты смотрели прямо на Касьюн, на столе громоздилась корзина с фруктами. Каждый раз, как мы входили, следом раздавался стук и коридорный вносил очередную охапку роз. Закрыв за ним, мы удивленно переглядывались, падали на диваны и хохотали до изнеможения. Забытая детская мечта стать принцессами нечаянно исполнилась, когда девочки уже перестали верить в сказки.
Мы вернулись на вчерашнюю исходную точку – к рынку Хамидие, но теперь чувствовали себя уверенней, так как заполучили на ресепшн карту города. Миновав аллюром трубу рынка, оказались у мечети Омейядов, от которой накануне началось наше отступление. Стрелка налево от входа указывала путь к могиле Салах ад-Дина (для крестоносцев – Саладдина).
Салах ад-Дин, по происхождению армянский курд, младшим офицером в армии дяди отправился в Египет отражать набеги крестоносцев. Однако дядя, разогнав рыцарей, сам уселся на престол, а вскоре скончался от обжорства, и Салах занял его место. Спустя еще пять лет с хорошо обученной армией из турецких рабов (мамлюков) молодой султан вернулся и захватил Дамаск. Еще 10 лет ушло на подчинение независимых княжеств на Ближнем Востоке, и в 1186 г. Иерусалимское королевство осталось один на один с враждебной империей.
Государства на тот момент находились в состоянии перемирия, достигнутого мудрым Раймоном Триполитанским. Бездетный король иерусалимский Болдуин IV умирал от проказы,
королевство терзали междоусобные войны. Салах ад-Дин благородно соблюдал договор о ненападении, несмотря на многочисленные вылазки откровенно бандитствующих христиан.
Самым активным и отмороженным из них был Рено де Шатильон, синьор замка Керак в Иордании. Этот милый рыцарь был свиреп и жаден, лжив и беспринципен. Не желая подчиняться никому, он никого не боялся. Однажды ему в голову пришла идея захватить гроб с телом пророка Мухаммеда, перетащить к себе в замок и допускать мусульман к святыне за плату.
Отправившись в коварную экспедицию, рыцари попутно грабили и убивали всех подряд, чем привлекли к себе внимание и были разоблачены. Салах ад-Дин поклялся отловить святотатца и лично отрубить ему голову. Так было принято решение: войне быть!
В 1187 г. Салах ад-Дин двинул свою непобедимую армию на Иерусалим. Новый король Ги де Лузиньян пренебрег советом опытного воина Раймона Триполитанского и завел свое войско в пустыню. У Хаттина христиане были окружены и разбиты.
По приказу Салах ад-Дина кольцо разомкнулось, лишь выпуская отчаянно отбивавшийся арьергард графа Раймона и барона Ибелина, за годы дипломатического противостояния ставших если не друзьями, то уважаемыми противниками султана. И тот не счел достойной их гибель в этой мясорубке. Рено де Шатильона он, как и обещал, казнил за святотатство, а Ги де Лузиньяна для острастки подержал в плену и выпустил под честное слово больше не воевать. Тот по обыкновению тут же его нарушил.
Подступив к Иерусалиму, Салах ад-Дин обнаружил, что драться предстоит со старым знакомым – бароном Ибелином, и предложил тому сдать город на выгодных условиях. Почти две недели упорно оборонялся Священный город. Вступив в него, Салах ад-Дин проявил великодушие – подарил жизнь всем его защитникам и отпустил тех, кто смог внести за себя выкуп.
Пришедший в себя после арабского плена Ги де Лузиньян собрал остатки христиан и вызвал на подмогу Ричарда, короля Англии, и Барбароссу, императора Священной Римской империи. Так начался III крестовый поход.
Выходкой Ричарда под Акрой, когда тот в припадке бешенства перебил всех заложников, Салах ад-Дин был удивлен, но сам, надо отдать ему должное, никого из пленных христиан не тронул. После марша на Аскелон, потеряв в стычке с крестоносцами за 10 минут 7 тыс. солдат, султан не решался вступать с англичанином в открытый бой и отступал, применяя тактику выжженной земли – уничтожал пастбища, посевы, отравлял колодцы. В 1192 г. был наконец заключен мир. По его условиям от Иерусалимского королевства остались только береговая линия и свободный путь на Иерусалим, по которому христианские паломники могли добраться до святых мест.
Через полгода Салах ад-Дин скончался с чувством выполненного долга и был оплакан объединенным им мусульманским Востоком.
Обладая необычайной харизмой, только он мог руководить армией из рабов, объединить дикие и разношерстые орды мусульман и воплотить в своей личности высшие идеалы и добродетели ислама. Салах ад-Дин был суров к неверным, но в то же время проявлял уважение и милосердие к тем из них, с кем непосредственно общался, и великодушие к пленным. Он оказался в большей степени рыцарем, чем европейские крестоносцы: «любил детей, никогда не падал духом, был необыкновенно добр, кристально честен и истинно благороден по отношению к женщинам и всем слабым». Значит, идеальные мужчины все же не миф!
Облачившись в абаи - маскхалаты с капюшоном, - мы вошли во флигель, приткнувшийся у высоких стен главной мечети. Полы и стены маленькой камеры выложены сине-зелеными изразцами. Посредине, занимая почти все пространство, стоят два саркофага. Один, из белого резного камня с нарисованными гроздьями винограда, подарен германским кайзером Вильгельмом II уже в XIX в. Второй, XII в., в котором и покоится легендарный султан, темный, с простым геометрическим орнаментом и надписью: «О Аллах, прими эту душу и открой ей ворота в рай – последнее завоевание, к которому он стремился». Его двускатная крыша покрыта черной тканью с золотой арабской вязью.
Через боковые ворота осторожно вошли в мечеть Омейядов. Услужливый привратник выхватил нашу обувь (за что потом алчно требовал бакшиш). Исполинские стены скрывали просторный двор, окруженный тенистыми галереями. Босыми ногами мы заскользили по нежно теплому глянцевому полу, в котором, как в зеркале, отражались и галереи, и фронтоны с золотой мозаикой, и минареты, и парившие на сваях две резные беседки. В одной из них мы упали на ворох шершавых ковров. Тут же подплыли женщины в черных покрывалах, поинтересовались, не из Чехии ли мы. «Какое совпадение! Именно оттуда», - не моргнув глазом, зачем-то солгала Ира. «Угу, из Праги», - грустно подтвердила я.
Место, на котором построена мечеть, издревле использовалось для богослужений. Арамейцы выстроили здесь необыкновенное по размерам и изяществу святилище в честь верховного божества Хадада. Римляне решили, что он мало чем отличается от Юпитера, и на старом фундаменте соорудили свой гигантский храм. Византийский император Феодосий, ревностный христианин, не мог без отвращения смотреть на это капище и устроил в нем базилику Св. Захарии, переименованную затем в честь сына Захарии – Иоанна Крестителя. В 635 г. в Дамаск пришли арабы и объявили церковь мечетью. Правда, в качестве компенсации они выделили христианам вместо одного большого несколько маленьких храмов по соседству.
Под сводами галереи, вдоль стены, черными пирамидками кучковались мрачные тетки в черных паранджах. В зубах они зажимали край покрывала, чтобы оно не сползло с головы, или сигарету. И то, и другое смотрелось дико.
Особое оживление наблюдалось у маленькой двери в торцевой стене. Это место паломничества шиитов, где покоятся голова некого Хусейна и волосы Пророка. Войдя внутрь, мы оказались в плотной толпе калек и воющих женщин, пробрались вместе с ними до зарешеченной камеры. По мере приближения к ней тетки начинали выть громче и надрывней. Я отступила: не могу занимать чье-то место у чужой святыни, которая для меня ничего не значит. Ира упорно двинулась вперед, и ее поглотила толпа убогих.
Насладившись созерцанием мусульманского фанатизма, пересекли двор и ступили на пунцовые ковры длинного, как ангар, зала. Вдоль него тянулся длинный ряд колонн, свисали массивные хрустальные люстры, а посреди стоял почти игрушечный домик, горящий изнутри загадочным зеленым светом, - часовня Иоанна Крестителя. При христианах голова святого хранилась в коробе со льдом в недрах подземелья. Халиф Валид решил выбросить оттуда реликвию и даже начал остервенело рыться в указанном месте. Голову он нашел, но, ухватив ее, оцепенел под действием божественных чар, а когда пришел в себя, с перепугу решил все оставить на своих местах. Теперь к решетке часовни приходят и христиане, и мусульмане (для них это не Иоанн, а пророк Яхья).
Мы облюбовали место под колонной и вытянули ноги на пушистом ковре. В стене напротив нас красовался михраб – ниша, закрытая резной решеткой. Мечеть традиционно использовалась для покушений на правителей. Поэтому последние решили присутствовать на молитве, скрываясь в михрабе. Эта предосторожность спасла жизнь халифу Муавие, который вместо того, чтобы испустить дух, отделался ранением в ягодицу.
В храме было тихо, прохладно и уютно. Ира мучила свою камеру, кто-то спал, свернувшись калачиком, читал или дефилировал вдоль колоннады, остальные молились. Длинная вереница мужчин, развернувшись лицом в стену, по команде главного низко наклонялась, выставляя ряд пестрых задов, выпрямлялась, падала на колени, вскакивала обратно.
Имад телефонной дрожью бился в моей ладони. Рваными фразами sms-к мы шутили и тосковали друг по другу. Подполз круглоглазый ребенок и протянул пухлую ручку к телефону. Его мать, не отрываясь от молитвы, дружески улыбнулась. Так комфортно мне не было ни в одном храме.
Выйдя через боковую дверь из мечети, мы влились в пестрый и шумный поток восточного базара. Сделав над собой усилие, проскочили золотой рынок и замерли в душистом кондитерском. Пирамиды разноцветного лукума, ящики нуги, пахлавы, орехов и крупных кристаллов прозрачного сахара, нанизанного на прутики. Тесный полутемный коридор сластей тянулся к далекому просвету с мелькающей уличной суетой. Как два озорных хорька, мы перекусали кучу лакомств, обзавелись ворохом кульков и остановились перед еле заметным закутком – входом во дворец Азем.
Дворец Азем (Каср Аль-Азем) построил Асаад-паша Аль-Азем. Этот энергичный правитель оказался неистовым антикваром: он рыскал по всей стране в поисках ценного камня и древесины, на десять дней было отведено русло Банияс (она протекает под стенами цитадели по соседству), на дне которой по слухам покоились античные колонны. Теперь они поддерживают галерею в главном дворе, густо увитую плющом. Рядом шумят фонтаны, напоминая о жажде в душный солнечный полдень.
В комнатах дворца живут невыносимо густой запах нафталина и манекены. Один из них – танцовщик в широкой юбке. Он кружится все быстрее и быстрее, превращаясь в мистический смерч – зритель от этого действа обязан впадать в транс. Друз (единоверец д-ра Имада – полуязычник-полумусульманин) сердито раздувал угли под железным кофейником.
Музей-дворец с ротозейничающими туристами остался позади. Первый безлюдный переулок. Мимо пробежала стайка детей, их топот смолк за поворотом. Наш взгляд упал на низкую, незаметную, но приоткрытую дверь. Осторожно протиснулись в узкий проход с несколькими поворотами, вышли в просторный внутренний двор и остолбенели от неожиданности. Ничто не предвещало такой пестрой и говорливой толпы. Маленькие синие столики сгрудились вокруг зеленого бассейна с фонтаном. Его брызги тихо журчали веером водяной пыли. Расслабленные официанты с лохматыми ручищами подпирали стены. С балкона второго этажа склонился томный араб с лютней. Шуршали вентиляторы, клубились десятки кальянов.
Мы протиснулись к самой водичке и углубились в меню. Удивление вызывали цены: они увеличивались ровно на один пункт по мере следования блюд. Ира как опытный аудитор первая обнаружила подвох: в графе «цена» была проставлена нумерация. Официант, призванный заменить меню, бешено завращал глазами, защелкал пальцами, но повиновался. В следующую минуту мы возблагодарили себя за бдительность – за соседним столом рассчитывались иностранцы. Надо было видеть их изумление при виде счета и печальное расставание с толстым ворохом купюр. Правда, и нам в итоге не простили разоблачения – пришлось расплачиваться даже за бумажные салфетки.
После нежнейших мозгов ягненка заказали кальян. И вскоре у нашего столика, как и у остальных, поблескивал изящной серебряной ножкой стройный агрегат. На его крышечку расторопный мужичок выложил угольки устрашающими щипцами. И вот первая затяжка. Внутри кальяна заклокотало, по розовой трубке потек гутой сладкий аромат, маслянисто окутал легкие и – пых! – вырвался клубом душистого дыма. Табак был настолько хорош, что его сладкий дым, казалось, можно резать ножом или есть ложкой, как райский кисель.
Мы были страшно довольны собой, что нашли это уютное место посреди древнего облупленного квартала, на дне двора-колодца. Только вечером, в отеле, нам попался на глаза рекламный проспект, приглашавший гостей Дамаска посетить самое модное кафе, и ниже красовались фото маленьких синих столиков вокруг зеленого бассейна.
А теперь по темнеющим переулкам мы вернулись к задней стене мечети Омейядов и оказались на сувенирной улице. На высокой веранде на плетеных стульчиках восседали арабские мужчины в белых рубашках. Барственно закинув ногу на ногу, они важно потягивали кофе из крохотных чашечек и сквозь полуопущенные веки наблюдали за прохожими.
Вдоль стен громоздились груды кувшинов, качались на ветру цветные шарфы, тяжело свисали пестрые ковры. Ира замерла, как пантера, приготовившаяся к прыжку, и ухватилась за край первого из них: «Сколько стоит?»
Начался удушливый от запаха нафталина и утомительный марафон по магазинам. Ковры, сложенные высокими стопами вдоль стен, слой за слоем ложились у наших ног.
С пустыми руками по опустевшим улицам мы брели в сторону Баб-Тума. И вот в глаза резанул свет витрин и фонарей. В арку ворот видна была площадь Бурдж Ар-Руус (площадь Башни из голов). Здесь жестокий оккупант Тамерлан для устрашения новых подданных в 1400 г. сложил гору из человеческих голов. Теперь ее наводнили яростно бибикающие автомобили.
Мы свернули направо и снова углубились в старый город по узкой, но оживленной улице. И вдруг я остановилась: там, на противоположной стороне, в освещенном окне мебельной лавки, где продавец по-домашнему читал книгу под желтым абажуром, прямо у высокого резного комода с перламутровыми ящиками, стоял стул. Обыкновенный арабский стул темного дерева, испещренный мелким узором, инкрустированный молочно-голубым перламутром, со скрещенными выгнутыми ножками и острой готической спинкой. Тот самый стул, который я тысячу раз видела в Марокко и который ни разу не решилась купить.
«Эх, переплатила, переплатила!» - ругала я себя спустя полчаса, волоча перевитый веревками предмет интерьера. Магазины закрывались. Гремели опускаемые на витрины деревянные жалюзи. Чернильно-черными лабиринтами разбегались по сторонам глухие переулки. Впереди замаячили ворота Баб-Шарки.
А в вестибюле «Шератона» было празднично и уютно. Пузатый усач караулил плитку с десятком кофейников. Мы плеснули из одного из них в крохотные чашечки-наперстки. Напиток оказался острым – кофе с приправами.
В ресторане отеля, как всегда, нас встретили кружевные блюда с сырами, терпкими оливками, солеными баклажанами, мягким белым творогом, кофе и бокал вина. В белом глубоком ковре мягко утопала нога, тихо мурлыкала музыка – всегда моя любимая Moon River. Хотелось любить, грустить и тихо плакать от счастья. Маленький буфетчик в белом кителе, как приодетый котофей, бесшумно подкрадывался к столику со своим белоснежным кофейником и усмехался в пушистые усы.
На постели нас ждали свежие розы.