9 мая стал полностью военным днем. главная цель была - посетить могилу и место гибели деда при обороне ленинграда.
в конце прошлого года мы получили приглашение от администрации посетить братскую могилу в синявино-1, где установлена плита с именем деда. поэтому ранним утром мы выехали в синявино-1. 
поселок стоит на мурманском шоссе в 50 мин от Петербурга. пятиэтажки и частные домишки. посредине площадь со зданием администрации. и прямо тут же, на площади, 2 больших холма братских могил. это были 2 огромные воронки от бомб, которые заполняли погибшими солдатами вплоть до 1990-х. первую воронку заполнили сразу, поставили на ней памятник солдату и выбили имена, которые тогда смогли установить.
это вторая воронка-могила
до сих пор обнаруживаются документы, сообщающие о том, кто здесь лежит. только за последний год я насчитала более 600 "нашедшихся" бойцов. вот они, ближние, вокруг них еще трава вырасти не успела
сначала нашли своего, но в звании рядового, которое появилось ближе к 1943 г. а наш погиб раньше, в звании красноармеец. пока я размышляла, племянник обнаружил, что у всех плит есть еще и оборотная сторона. и мы продолжили прочесывать аллею плит. нашли уже точно своего - красноармейца.
я верю в 6-е чувство. и я не почувствовала деда там. когда мы пошли погреться в администрацию, нам подтвердили: скорее всего, он лежит там, где погиб, - в рабочем поселке №4. с тех пор как узкоколейку разобрали, туда не добраться через болота и леса. копатели роют везде. но им нужно только оружие на продажу. а если попадается боец, они выкладывают его на пригорочке, чтоб при случае желающие погребли на мемориале. пару раз было такое и в поселке №4. но все остальные бойцы лежат там нетронутые. с тех пор за поселком №4 закрепили захоронение в синявино-1 - должно же быть у родственников место, куда прийти.
одна из этих старушек трясущимися губами сказала нам: "папа у меня здесь. нашла я его. ленинградцы мы". и смахнула слезу
пока мы пили чай в администрации, у памятника собралось много родственников погибших. кто-то в предыдущие годы привез крошечные памятники и фото своих солдат. кто-то прямо сейчас пытался примостить фото - в густой лес табличек на центральной могиле, в такой же плотный ряд у ограды или у новых плит с именами. всем очень хочется, чтобы у его бойца было лицо, возраст. ведь за холодными инициалами - целая жизнь с любовью, страстью, ошибками, большими поступками...
дети дали концерт, читали стихи. звонко и без всякого выражения. я думала: боже мой! вот стоят люди, которые еще помнят погибших в лицо и по голосу, держали их за руку. для них до сих пор гибель этих бойцов - живая боль. а для этих детей та война так далеко, что ничем уже не отзывается в сердце, так же далеко, как непонятные финикийцы.
потом нас позвали на праздник на синявинские высоты. с них простреливалась вся округа и за них шла битва аж до 1944 г. и именно у подножия этих высот полегло больше всего солдат.
высится над болотами и лесами зеленая гора. сверху плоская. на горе березовая роща, изрытая заросшими траншеями.
к обрыву, откуда видно далеко-далеко, ведет аллея. вдоль нее могилы, могилы.
над самим обрывом могилы свежие, с влажной землей. каждый год похороны продолжаются. в этот раз хоронили 48 найденных за весну бойцов. при рытье могилы откопали еще одного. из 48 опознали только одного.
тысячи бойцов лежат у самой поверхности, просто присыпанные землей. кто-то находит их в ямах бывших воронок, отправившись за грибами в лес. кто-то спотыкается на исхоженной тропинке о каску, и из-под тропки поднимают бойца. кто-то хватается за куст, который легко поднимается с коркой дерна, открывая прижимающего к груди автомат солдатика. а кто-то копает грядки на огороде и выбрасывает мешающие останки за забор.
только за 2 самых кровопролитных месяца - сентябрь 41-го и сентябрь 42-го - на этом участке погибло 200 тыс. человек. а сколько было этих месяцев в тех 3 годах, что стоял здесь фронт? и сколько еще погибших и непохороненных.
нашли обелиск нашей 128 дивизии. поставлен он как место встречи тех, чьи родные навсегда затерялись в болотах на подступах к ленинграду. у этого камня мы и заняли стратегическое положение. разговаривали со всеми, кто подходил. и подошедшие заглядывали в глаза, спрашивали: а про нашего ничего не слышали? может, весточка попадалась, фамилия - такая-то.
мы все были в тот момент почти родными я говорила: нет, не знаю вашего. а когда погиб? январь 43-го? это прорыв блокады. а ваш осенью 42-го? наверное, пробивался из окружения. и мы все плакали. у всех нас нет могилы, над которой можно поплакать, есть только эта символическая плита, возле которой мы можем подержать друг друга за руку, постоять рядом, плечом к плечу, как наши деды когда-то. ведь мы - это бессмертие наших предков. анатолий мариенгоф считал, что они живы в нас и наших детях - во взгляде, изломе бровей, ямках на щеках, тембре голоса, размере ботинок.
на высотах работал поисковый отряд. мы долго сидели у них. нам показали, как ищут и поднимают бойцов. здесь, на высотах, хороший доступ воздуха в почву, поэтому человеком считаются ремень, каска и ботинки - больше ничего не остается. каска того бойца, что лежал перед нами, рассыпалась у меня в руках.
и еще я заметила, что мой племянник не обладает эмпатией. он не может сопереживать, не умеет представить себе обстоятельства, понять чувства, что были у того человека, и пожалеть его. племянник вообще не умеет представлять. мне любой рассказ приходилось облекать в предметы: становиться тут, бежать в другую сторону, все, что трудно объяснить словами, - рисовать руками в воздухе, зубочистками выстраивать оборону, а солонками сминать ее. но в склоненном над обломком каски и старым ремнем лице я впервые увидела настоящие чувства - это был страх, а через минуту страдание, сострадание. только после этого племянник осипшим голосом сказал: я тоже хочу с вами в поисковый отряд, я сюда еще приеду. я ради этого везла его сюда - чтобы услышать эти слова.
поселок стоит на мурманском шоссе в 50 мин от Петербурга. пятиэтажки и частные домишки. посредине площадь со зданием администрации. и прямо тут же, на площади, 2 больших холма братских могил. это были 2 огромные воронки от бомб, которые заполняли погибшими солдатами вплоть до 1990-х. первую воронку заполнили сразу, поставили на ней памятник солдату и выбили имена, которые тогда смогли установить.это вторая воронка-могила
до сих пор обнаруживаются документы, сообщающие о том, кто здесь лежит. только за последний год я насчитала более 600 "нашедшихся" бойцов. вот они, ближние, вокруг них еще трава вырасти не успела
сначала нашли своего, но в звании рядового, которое появилось ближе к 1943 г. а наш погиб раньше, в звании красноармеец. пока я размышляла, племянник обнаружил, что у всех плит есть еще и оборотная сторона. и мы продолжили прочесывать аллею плит. нашли уже точно своего - красноармейца.
я верю в 6-е чувство. и я не почувствовала деда там. когда мы пошли погреться в администрацию, нам подтвердили: скорее всего, он лежит там, где погиб, - в рабочем поселке №4. с тех пор как узкоколейку разобрали, туда не добраться через болота и леса. копатели роют везде. но им нужно только оружие на продажу. а если попадается боец, они выкладывают его на пригорочке, чтоб при случае желающие погребли на мемориале. пару раз было такое и в поселке №4. но все остальные бойцы лежат там нетронутые. с тех пор за поселком №4 закрепили захоронение в синявино-1 - должно же быть у родственников место, куда прийти.
одна из этих старушек трясущимися губами сказала нам: "папа у меня здесь. нашла я его. ленинградцы мы". и смахнула слезу
пока мы пили чай в администрации, у памятника собралось много родственников погибших. кто-то в предыдущие годы привез крошечные памятники и фото своих солдат. кто-то прямо сейчас пытался примостить фото - в густой лес табличек на центральной могиле, в такой же плотный ряд у ограды или у новых плит с именами. всем очень хочется, чтобы у его бойца было лицо, возраст. ведь за холодными инициалами - целая жизнь с любовью, страстью, ошибками, большими поступками...
дети дали концерт, читали стихи. звонко и без всякого выражения. я думала: боже мой! вот стоят люди, которые еще помнят погибших в лицо и по голосу, держали их за руку. для них до сих пор гибель этих бойцов - живая боль. а для этих детей та война так далеко, что ничем уже не отзывается в сердце, так же далеко, как непонятные финикийцы.
потом нас позвали на праздник на синявинские высоты. с них простреливалась вся округа и за них шла битва аж до 1944 г. и именно у подножия этих высот полегло больше всего солдат.
высится над болотами и лесами зеленая гора. сверху плоская. на горе березовая роща, изрытая заросшими траншеями.
к обрыву, откуда видно далеко-далеко, ведет аллея. вдоль нее могилы, могилы.
над самим обрывом могилы свежие, с влажной землей. каждый год похороны продолжаются. в этот раз хоронили 48 найденных за весну бойцов. при рытье могилы откопали еще одного. из 48 опознали только одного.
тысячи бойцов лежат у самой поверхности, просто присыпанные землей. кто-то находит их в ямах бывших воронок, отправившись за грибами в лес. кто-то спотыкается на исхоженной тропинке о каску, и из-под тропки поднимают бойца. кто-то хватается за куст, который легко поднимается с коркой дерна, открывая прижимающего к груди автомат солдатика. а кто-то копает грядки на огороде и выбрасывает мешающие останки за забор.
только за 2 самых кровопролитных месяца - сентябрь 41-го и сентябрь 42-го - на этом участке погибло 200 тыс. человек. а сколько было этих месяцев в тех 3 годах, что стоял здесь фронт? и сколько еще погибших и непохороненных.
нашли обелиск нашей 128 дивизии. поставлен он как место встречи тех, чьи родные навсегда затерялись в болотах на подступах к ленинграду. у этого камня мы и заняли стратегическое положение. разговаривали со всеми, кто подходил. и подошедшие заглядывали в глаза, спрашивали: а про нашего ничего не слышали? может, весточка попадалась, фамилия - такая-то.
мы все были в тот момент почти родными я говорила: нет, не знаю вашего. а когда погиб? январь 43-го? это прорыв блокады. а ваш осенью 42-го? наверное, пробивался из окружения. и мы все плакали. у всех нас нет могилы, над которой можно поплакать, есть только эта символическая плита, возле которой мы можем подержать друг друга за руку, постоять рядом, плечом к плечу, как наши деды когда-то. ведь мы - это бессмертие наших предков. анатолий мариенгоф считал, что они живы в нас и наших детях - во взгляде, изломе бровей, ямках на щеках, тембре голоса, размере ботинок.
на высотах работал поисковый отряд. мы долго сидели у них. нам показали, как ищут и поднимают бойцов. здесь, на высотах, хороший доступ воздуха в почву, поэтому человеком считаются ремень, каска и ботинки - больше ничего не остается. каска того бойца, что лежал перед нами, рассыпалась у меня в руках.
и еще я заметила, что мой племянник не обладает эмпатией. он не может сопереживать, не умеет представить себе обстоятельства, понять чувства, что были у того человека, и пожалеть его. племянник вообще не умеет представлять. мне любой рассказ приходилось облекать в предметы: становиться тут, бежать в другую сторону, все, что трудно объяснить словами, - рисовать руками в воздухе, зубочистками выстраивать оборону, а солонками сминать ее. но в склоненном над обломком каски и старым ремнем лице я впервые увидела настоящие чувства - это был страх, а через минуту страдание, сострадание. только после этого племянник осипшим голосом сказал: я тоже хочу с вами в поисковый отряд, я сюда еще приеду. я ради этого везла его сюда - чтобы услышать эти слова.на обратном пути вышли у моста через неву - там музей прорыва блокады. захватывающая диарама. не хватает только рокота танков, грохота взрывов, трескотни пулеметов и гулкого ура, чтобы ощутить себя в январе 43-го.
у музея гуляют солдатики - почти из 43-го.
а к вечеру распогодилось, и я повела племянника на литейный мост - смотреть салют. устали за день. казалось, вот-вот упадем. но салют начался, когда мы были в квартале от моста, и мы побежали.
и тут нас накрыло второе дыхание. и силы появились, и счастье, и все заиграло яркими красками. нас восхищал и запуск фонариков,
и люди, вылезшие на крыши смотреть салют,
и новодельный сфинкс.
а потом мы даже решили идти домой длинным путем - через таврический сад. и читали на ходу мойдодыра:
у музея гуляют солдатики - почти из 43-го.
а к вечеру распогодилось, и я повела племянника на литейный мост - смотреть салют. устали за день. казалось, вот-вот упадем. но салют начался, когда мы были в квартале от моста, и мы побежали.
и тут нас накрыло второе дыхание. и силы появились, и счастье, и все заиграло яркими красками. нас восхищал и запуск фонариков,
и люди, вылезшие на крыши смотреть салют,
и новодельный сфинкс.
а потом мы даже решили идти домой длинным путем - через таврический сад. и читали на ходу мойдодыра:
Я к Таврическому саду,
Перепрыгнул чрез ограду...
было так тепло, тихо и влажно. то здесь, то там тихо падали капли - плюмс! на улицах почти никого - только причудливые дома и фонари. и даже казалось, что в синявино мы были много-много лет назад