Сделает что-нибудь хорошее и бежит ко мне:
- Мама, ты за меня рада?
- Конечно, рада, доченька.

И так изо дня в день. Потом объясняю Леле:
- Лелечка, хорошо, что ты хочешь меня порадовать. Но надо еще думать о том, чтобы Иисус был рад за тебя.

Спустя некоторое время:
- Мама, ты за меня рада?
- Рада, доченька. А у кого еще надо спросить, рад ли он?
- Чего спрашивать-то? Я и так знаю, что Иисус рад за меня.

Хожу по квартире и ищу виноватого в очередной шалости:
- Кто это сделал?
Леля, обняв меня за ногу и глядя щенячьими глазами жалостливо:
- Мама, прости меня. Это я сделала. Простёшь?!

Прощу конечно же, дорогая. Не за признание вины, а за это гениальное ПРОСТЁШЬ. Хоть это и непедагогично. Но ты ведь этого не знаешь, доченька.

Овуляция прошла незаметно (да и была ли?)
Этот цикл опять пустой (по моим ощущениям). Ну что ж, не буду отчаиваться. Все сроки в руках Господа. Даже если и не даст дитятко, приму. Но тоской отдается в сердце последняя фраза. Хочется!

Может и хорошо, что пока ничего. Все-таки вконце августа 4-дневная поездка на юг! А потом 4-дневное возвращение. Как бы я ехала с токсикозом?! Вот уж, действительно, мудр Бог.

За ужином говорит:
- Мама, можно я не буду рис доедать?
И тут же торопливо добавляет:
- Я конфетки есть не буду. Устала уже от конфеток. Все конфетки да конфетки...

Чувствуете, что осталось за кадром? Ну конечно же бесконечные мамины "Не съешь рис (или макароны, или картошку, или суп и т.п.) - конфетку не получишь" 

Сходила вчера к подружке потискать ее новорожденную. Взяла на руки: вот она механическая память, помноженная на инстинкт материнства - словно и не спускала с рук свою, уже четырехлетнюю девицу. Когда родится моя кроха, я ее непрестанно буду таскать на себе. Зацелую. Залюблю. Почему пишу "ее"? Ведь мечтаю о мальчишечке. Наверное оттого, что уже привыкла к девочкам.
Мечтаю, что с первого дня беременности буду запоминать все-все-все. И с грустью констатирую, что и в прошлые беременности тоже хотела запоминать все-все-все. А от этого всего остались какие-то смутные силуэты.

Всю первую беременность на ночь читали с мужем наивный стишок поглаживая живот.
Холмик, холмик, горка -
Тут вовсе не Егорка.
Это вам не шутка -
Здесь живет Мишутка.
А иногда муж с тайной надеждой добавлял: "А может Машутка"

Вторая беременность - это ужасная разбитость по утрам, когда нет сил поднять от подушки голову. Муж в командировке, сыну еще нет двух. Подходит утром ко мне, показывает, мол, есть хочу, а ему слабым голосом: "Мишенька, пойди на кухню, покушай сам" А на кухне с вечера приготовлена табуреточка: стаканчик с водичкой, печеньки на блюдечке, яблочко ломтиками. И он, как сиротинушка на вокзале, стоя пожует, если что уронит, с пола поподбирает. Воду однажды пролил, сидит на корточках, печеньку макает в лужицу и ест, щепотью размокшие крошки с линолиума отцарапывает и в рот отправляет.

Третья беременность - это необыкновенно ласковый взгляд мужа. На мне была ответственность о предохранении, а я проштрафилась. Как мужу сказать не знаю. Как-то он замечает:
- Что-то месячных долго нет.
- Их долго теперь не будет. - И классическая киношная фраза: - Я не виновата.
- Ну что ты. И этого поднимем. - И ВЗГЛЯД. Таким должен быть взгляд Христа.

А еще третья беременность - это слезы. Море, океаны слез, когда узнали, что девочка родится с инвалидностью.

Четвертая беременность - это истощающая злость на саму беременность. До самого конца.

Пятая беременность - это... ее еще нет, но уже это что-то волшебное, что стоит запомнить на всю жизнь. Тем более она скорее всего будет и последней. Я не потеряю ни одного ее дня. Запишу все-все-все.