Страшное
У моей подруги рак. Ей делали химию, потом операцию. Теперь она лежит, худая и желтая, а когда говорит, видно, что с трудом. Ей больно. И обидно: химию она переносила хорошо и поэтому надеялась, что операцию тоже быстренько перенесет, потом еще пару химий, пару операций, облучение - и, глядишь, к лету получится ремиссия. А получилось так, что про лето она уже не думает, а мечтает о том, как бы проспать всю ночь напролет, не подскакивая от боли. 
Мы, к сожалению, не особо задушевные подруги-то. Знаете, бывают такие дружбы, основанные на детях-ровесниках. Мы хорошие приятельницы, но сильно глубоких разговоров никогда не вели. Я жалею теперь. Хотя, конечно, не поздно, и для глубоких разговоров вообще-то самое время. Пока же мы разговариваем про ее лечение. Ей очень важно этим делиться в подробностях; мне важно хоть как-то помочь, послушать, покивать. Пожалеть. Мы вместе то ругаем врачей, то хвалим. Больше хвалим и уповаем, конечно, потому что они гениальные трудяги, эти врачи.
Мне страшно говорить с ней, потому что это - как по минному полю ходить: не выдать свой страх, контролировать свой голос, не разболтать бестактно свои хорошие новости, держать при себе сомнения в том, что все непременно будет хорошо. И одновременно - бороться с порывами послать все эти "правила поведения у постели больного" к черту и выдать нафиг свой страх, потому что - она тоже боится, должна бояться! И разболтать все хорошие новости сразу, потому что мир, в котором случается рак, иногда поворачивается к нам и светлой своей стороной. И откровенно обсудить с нею страшное. И чтобы про Бога, если он есть, про смерть и смысл жизни. Я бы хотела, чтобы со мною так: серьезно и откровенно (имейте в виду, на всякий...) А ее почему-то одаряю лишь своим корректным сочувствием. Ну, мы же не задушевные подруги, и куда я полезу, чертово воспитание. Хотя наверно, самое время.
Впрочем, я делаю еще кое-что в своем духе: занимаюсь с ее дочкой языком. Притаскиваю самые заманчивые свои книжки, выписанные из штатов еще в докризисные времена, машу красивыми карточками, рассыпаю веером на полу занимательнейшие комиксы, придумываю сумасшедшие диалоги дочкиных кукол, которые мы тут же выучиваем и разыгрываем, и подвигаю платных учеников, чтобы не пропало ни одно из этих занятий. Из кожи вон лезу, чтобы дочка ее скорее! скорее заговорила на английском, и хвалю напропалую, и говорю, что девочка - звезда с обалденными способностями к языкам, и скоро она у нас будет знать английский этот несчастный лучше всех, вот! I mean it. Потому что она, моя подруга, очень радуется успехам своего ребенка. Она начинает светиться, как раньше, когда слышит про наши достижения, и тень болезни отступает; ведь там, где дети - там будущее, и непременно хорошее. Прекрасное далеко.
Прекрасное далеко, не будь, пожалуйста, так жестоко к этим людям. И к другим, сражающимся за жизнь со своими болезнями. А мы, пока здоровые - давайте лучше не будем про законы кармы, наказания за грехи, "рак - это гордыня или затаенные обиды" и прочее. Тем, кого это коснулось, натыкаться на такие рассуждения ужасно больно. Они-то знают, что это просто случается. Не с кем-то особо греховным и поганым душонкою, а именно с тобой, который в жизни не украл, не убил, не особо и завидовал-то, а просто жил, очень любил близких, в меру - всех остальных. А потом - бац! - это просто случается. Очень надеюсь, что во всем этом есть глубинный смысл и бла-бла-бла. Но пока мне элементарно хочется, чтобы это оказалось врачебной ошибкой, чудом излечения, чудом самоисцеления, все равно. Чтобы у нас было время все-таки поговорить и подружиться по-человечески. Как можно больше времени, плиз.
