мы стоим на скале, над нами дымчатое ожерелье млечного пути, вокруг строгая, чёрная графика горных вершин, под ногами, в долине отражением млечного пути дрожит освещённый ночными огнями архыз. мы держимся за руки и молчим.
я поворачиваюсь к тебе, спиной к долине, в темноте только глаза блестят отражённым лунным светом. твои глаза.
мы целуемся, долго, целую вечность, потом ты переводишь взгляд куда-то вдаль и наклоняешься к моему уху. твоё жаркое дыхание опаляет мне волосы: обернись, аня.
я оборачиваюсь и… не узнаю ничего. насколько хватает глаз, знакомое до мельчайших деталей ущелье пусто. тьма, мрак, ни огонька, ни одного освещённого окна, фонарика, отблеска. от этого в небе ещё ярче сияют звёзды, ещё острее становится дерзкий серп юной луны, ещё чётче режет небо горный горизонт.
мы одни во всём мире.
сюр.
я почему-то так поражена увиденным, что какое-то время просто заворожённо смотрю в эту непроглядную даль, потом поворачиваюсь к тебе, хочу что-то сказать, но не нахожу слов. вместо этого просто целую.
мы снова целуемся, снова долго, целую вечность, потом ты снова наклоняешься к моему уху: обернись ещё раз.
я оборачиваюсь, и… всё на месте. яркой, тёплой паутинкой мерцает архыз, ползёт по долине подсвеченная дорога. мир, оставив нас вдвоём на несколько минут, вновь занимает своё положенное место.
и я стою над миром на краю пропасти, и смотрю вдаль, и ты обнимаешь меня сзади сильной, крепкой, надёжной рукой, и жарким шёпотом обжигаешь мне волосы: это тебе, аня. я хотел побыть с тобой наедине.
* * *
мой навсегда молодой. мой родной. мой любимый. я умираю каждый раз, когда вспоминаю ту ночь. но только благодаря ей я, наверное, до сих пор живу.
и мне так жаль.
жаль наших мальчиков, которые выросли без тебя и почти не помнят. жаль катю, для которой ты не можешь быть опорой и гордостью в старости. жаль младшего, которому ты стал бы потрясающим отцом.
но больше всего жаль тебя, родной.
я помню. я скучаю. я люблю. с днём рожденья.