ровно… эээ… сколько-то лет назад

я этого, конечно же, не помню. но одно время рассказы об этом настолько часто повторялись в семье, что запросто уложили бы в партер мифы древней греции, песнь о нибелунгах и повесть временных лет вместе взятые. причём, в зависимости от рассказчика, суть событий и их эмоциональная окраска менялись порой настолько разительно, что можно было бы заподозрить наличие временного разлома в 2 альтернативные реальности.

* * *

итак, в возрасте где-то примерно полутора лет, я гостила у бабушки по отцу. к подобным акробатическим пируэтам мне было не привыкать, тем более в тот раз мои родители, всегда любившие путешествовать, укатили куда-то в польшу. или чехословакию. не помню. но точно не в венгрию. их отъезд в венгрию я помню – я была старше. как и в египет. и в югославию. и в гдр. в общем у бабушки я бывала часто)

я не протестовала и не обижалась. без детей в те годы за границу выпускали проще, а я очень любила бабушку, её дом, коз, индоуток, черешню на заднем дворе и целое поле кукурузы в огороде. спала на перине, ела на завтрак пышки с яблоком, кормила объедками дворового вулкана, носила зерно птице утром и вечером, с удовольствием ухаживала за утятами, которые бегали за мной охотней чем за мамой-уткой, пробовала доить козу, целовала в белёсые мордочки новорожденных козлят, помогала откидывать домашний творог, а лет в 7 наивно и бесхитростно научилась рубать курям бошки.

дедушка абрам умер довольно рано, но бабушка лиора одна не бывала никогда, так как у неё дома постоянно торчал или даже жил кто-то из многочисленных внуков. причём двоюродных тоже. она, учительница начальных классов на пенсии, была, пожалуй, лучшей версией бабушки, сочетавшей непререкаемый авторитет с ласковой, ободряющей мягкостью, а озорное и задорное чувство юмора с умением одним-единственным, испепеляющим взглядом заставить попутавшую берега ораву присмиреть и затихнуть. всё это было щедро сдобрено миллионом сказок, стихов, историй и прибауток, рассказанных живой, красочной речью на сотню разных голосов.

в общем, если бы меня кто спросил тогда, хотела бы я вместо бабушки какую-то там венгрию, я бы сделала виу-виу у виска. нахрена мне венгрия, разве ждут меня там мои утята и пышки?

хотя велика вероятность, что я, может быть, и сегодня не отказалась бы проснуться разок на перине под мерное сопение младших двоюродных сестёр, тихий стук сковородок на плите и кисловатый запах пышечного теста. а не вот это вот всё)

* * *

но утки и пышки были потом. та история, которую я хочу рассказать, произошла до козлят и курячих бошек, и я, как уже говорила, её не помню.

бабушка очень любила студийную фотографию.

это сейчас фото – неотъемлемая часть нашей ежедневной рутины. сотни кадров, запечатлевающих разные эмоции наших близких, красивые пейзажи, цветы и селфи, собак и кошек, счётчики, документы, покупки для обзоров на маркетплейсах, фото, которые мы отправляем родным под тэгом слушай, какой лучше выбрать, списки покупок, еду и мимолётное настроение – да мало ли всего? порой мы открываем камеру смартфона, даже не задумываясь, зачем. лишь snap, snap, snap – и… заполнен критический объём внутреннего хранилища. чтобы вычистить эти авгиевы конюшни требуется времени не меньше, чем для генеральной уборки собственного жилья)))

если заглянуть в галерею любого смартфона, особенно женского, сколько найдётся дней без фоточек за прошедший месяц – 2? 3? 5?)))

в те времена фотография была big deal, даже фотоаппарат имелся далеко не в каждой семье, а уж фотопечать и вовсе напоминала одновременно обряд чернокнижника и многочасовой спиритический сеанс. отец позволял мне присутствовать, а позже и ассистировать в этих магических ритуалах, и удивительный процесс появления на белом листе бледных, едва уловимых очертаний, постепенно превращающихся в лица, интерьеры и пейзажи, с сопровождающим его трепетом ожидания в неведении, что получится в итоге, я запомнила навсегда.

домашние фото часто выходили несовершенные, с изъянами, кривые, недодержанные, передержанные, мутные или зернистые. то ли дело студийные портреты. бабушка заказывала их часто, водила нас, детей, в каждый приезд, делала общее фото и портрет каждого внука в отдельности, а раз в год обязательно собирала сыновей с семьями.

теснясь в маленьком бабушкином домике, взрослые втихую ворчали, что можно бы уже когда нет-нет и пропустить мероприятие, ибо у всех важные, ответственные дела, всем некогда, помирать – день терять ©. но ослушаться не смели, посему исправно приезжали, отложив все свои важные, ответственные дела, чтобы, выстроившись в 2 ряда, подождать полминуты, пока вылетит птичка. компенсацией за траблы служил щедрый, нажористый бабушкин обед, традиционный чулнт, томившийся на плите в ожидании нас часов 10, готовая с вечера рыба-фиш и ароматный кекс из мамалыги с изюмом и грецкими орехами, который бабушкины сыновья в детстве прозвали мягкий соус.

аккурат на этапе поедания чулнта все сопричастные (особенно мужчины) мягчели и признавались, что ради такого стоит, конечно же, отложить все свои важные и ответственные дела куда-нибудь в чресла.

и поди ж ты, теперь только благодаря бабушкиной настойчивости у меня сохранились с тех времён хоть какие-то фотографии. задыхаясь порой в плотном потоке суеты и рутины, ты никогда – никогда – не поймёшь наперёд, что говно, а что инвестиция…

* * *

но что-то я запизделась.

я говорила уже, что эту историю не помню? да, говорила. дважды. не обращайте внимания, благородные доньи, это возрастное.

итак, прелюдия этой истории выглядит следующим образом.

однажды утром весной 76-го бабушка нарядила меня в платье, повязала на голову бант а-ля мальвина и повела в фотостудию на бульваре. там дежурный фотограф сделал несколько кадров, после чего мы, довольные, пошли гулять. примерно через неделю мы снова отправились в фотостудию, на этот раз без банта, но с квитанцией, а вернулись с тоненьким конвертом. дома бабушка с дедушкой рассмотрели результат бабушкиных стараний, посмеялись с моего бесстрашного, решительного вида, после чего водрузили фото на видное место – за стекло в сервант.

усё. end of story.

честно говоря, так себе прелюдия. в моей системе координат она не стоит и сухой, дохлой мухи. неинтенсивно.

тем не менее, дальнейший горизонт событий будет неполным, если в скобках всё же не отметить, что результатом бабушкиных стараний стало вот это:

* * *

через несколько дней за мной приехали отдохнувшие родители. попалась ли им на глаза эта выставленная на всеобщее обозрение фотография, или гордая бабушка сама указала на созданный при её участии шедевр, история умалчивает.

отец сразу затрясся от смеха, за ним затрясся дедушка (оба были очень смешливы), а мама, рассмотрев шедевр, нахмурилась и поинтересовалась, почему на ане чёрный бант.

бабушка удивлённо приподняла одну бровь (я умею так же, если что) и терпеливо пояснила, что бант не чёрный, а красный, и что аня выбирала сама. я разрешила ей выбрать. красный бант – её любимый.

– но платье же розовое, лилия давыдовна! (моя мама наиля, дочь мунаввар и гафара, жена баруха, сноха абрама и лиоры и сестра ещё кучи людей с нечитаемыми словами в паспортах, терпеть не может национальных имён). – оно не сочетается с красным бантом!!!

бабушка выкатила глаза и резонно отметила, что фото чёрно-белое, и на таком раскладе, какая нахрен разница, что какого цвета.

– но фотограф же видел! он вам ничего не сказал?

бабушка, собирая вывалившиеся глаза с пола, уверила, что никто цветовую гамму наряда не комментировал, на всякий случай скромно умолчав от греха подальше, что скучавший в своей будке, пожилой фотограф-армянин, конечно же, изрядно посмеялся с бесстрашного, решительного вида полуторагодовалой кнопки, лихо позировавшей на камеру, но наотрез отказавшейся улыбаться.

– а почему платье такое мятое?

бабушка вспыхнула – на кону была её репутация безупречной хозяйки – и язвительно заметила, что болоньевая курточка, в которой меня передали бабушке на излёте марта, была мне уже маловата. а так как по случаю прохладной погоды её следовало наглухо застегнуть, то при путешествии до фотостудии, которое мы предприняли на трамвае, платье… эээ… приобрело форму курточки слегка, чуть-чуть, очень сильно.

– а боты? почему в ботах, нужно же в туфлях!

бабушка вспыхнула ещё раз, заявив, что можно и в туфлях, конечно, вот только никаких туфель ей с ребёнком передано не было, только боты, и вообще, что – боты, шикарные боты, при сталине таких не было.

последним упрёком бабушке были предъявлены какой-то мусор в руках и спущенные, тёмные колготки. мусор (по словам мамы) я защитила сама, сказав, что это ситоцик, а колготки бабушка согласилась принять за собственный косяк, пояснив тем не менее, что белые было надевать грязно, а подтянуть эти она не догадалась – не заметила.

сцена для всех сопричастных оказалась неожиданная и весьма неприятная, обе женщины разошлись по койкам в лёгком друг от друга раздражении и сильном ощущении собственной правоты, благо жили они не просто не под одной крышей, но и в разных городах, поэтому, несмотря на то, что обе всю жизнь сильно недолюбливали друг друга, соблюдать грозный, но молчаливый нейтралитет им всё же долгое время удавалось.

эту фотографию мама терпеть не могла – она даже не удостоила её места в парадном семейном альбоме. а каждому, кто всё-таки на неё натыкался, она сразу поясняла за красный бант, мятое, розовое платье, спущенные колготки и неуместные боты, тем самым сбивая акценты и не оставляя зрителю ни малейшего шанса все эти изъяны не заметить))

* * *

получилось длинно, а если короче, то в эти выходные были гости, я подумала, ебися всё калиткой, и сварила чулнт впервые лет за 6, разослала фоточки старшим, чтобы они слюнями себе изошлись, и сижу вся в ностальгических корчах теперь уже третьи сутки. это ж бабушке бы моей рассказать, что можно вот так запросто жратву фотографировать и потом ею взрослых сыновей ехидно терроризировать. она б с ума сошла от счастья…

отаке.