Рылась в архивах на досуге и нашла прекрасный текст. Ему 15 лет, но кажется, он все актуальнее
Владимир Ланцберг Русский Журнал / Вне рубрик / Сумерки просвещения
А я их ненавижу. Всю свою псевдо-, квази- и просто педагогическую деятельность посвятил истреблению их как вида.
Они меня "достали" - своими криками, капризами, своей концептуальной истеричностью...
Я из-за них плохо живу. Они ничего не знают, не умеют, не могут, ни за что не отвечают, но хорошо плодятся и быстро растут. Самое страшное, что они везде. Я все время утыкаюсь в них и от них завишу. Один (в униформе крысиного цвета) меня шмонает как лицо зулусской национальности и знать не желает, что этого делать нельзя. Другой (в кабинете крысиного цвета) не хочет мне что-то разрешить, потому что какой-то папа не сказал ему, что это можно. Третий повырубал всю защиту и разогнал реактор до кипения - покататься хотел, что ли? Теперь все наши куры о двух головах и тощие, как геральдические орлы.
Поэтому, пока дети еще маленькие, их надо изводить. Потом поздно будет: им понравится быть детьми.
А пока что большинство из них мечтает стать взрослыми.
Потому что взрослый, в их понимании, может все. Он силен. Образован. Обладает правами. Принимает решения. У него есть деньги. Он не должен ни у кого спрашивать разрешения; захочет - и сделает. Его уважают. По крайней мере, с ним считаются. Им не помыкают. Его не бьют. Он имеет шанс прославиться. И много чего еще.
Все это наивно, конечно, но, согласитесь, отчасти так.
А ребенок однозначно слаб, неумел, беспомощен и бесправен. И шансов никаких.
Тогда он начинает беситься - курочит школьные парты и пригородные электрички, плавит зажигалкой кнопки моего лифта и замазывает жвачкой все щели, через которые я дышу. Мстит мне за то, что я, покидая детство, его с собой не взял. Знает, что станет взрослым нескоро, а ждать невыносимо.
И тут появляюсь я. Меня звать - ну, скажем, киллер. Сейчас я начну его убивать. Внешне это сначала не будет заметно: руки, ноги, уши останутся на месте. Может, немного изменится взгляд.
Я ему скажу: пойдем со мной, и ты станешь взрослым. Сначала чуть-чуть, но быстро и просто. Потом еще чуть-чуть. Будет потруднее, но тебе понравится. И так - пока не станешь взрослым совсем. Долго ждать не придется.
Придется платить: за каждый грамм взрослого могущества отдавать грамм атрибутов детства, пока не останется минимум - тех, без которых даже взрослый не может считаться человеком. Например, умение радоваться и удивляться.
Я привожу его в комнату, где есть все. Ну, не все, но многое: материалы, инструменты, оборудование. Деньги. И есть я.
Я ему говорю: у тебя есть желания и проблемы. У меня есть возможность решить часть твоих проблем и помочь исполнить часть желаний. Что-то можно сделать легко и сразу. Что-то - сложнее: денег немного, материалы не все и оборудование не всякое. Но какое-то можно изготовить самому, а деньги заработать. Там, где не хватит сил и знаний, я помогу. Не хватит твоих прав - подставлю свои. Не знаешь, чего хочешь; не знаешь, чего вообще можно хотеть, - подскажу.
Но у меня есть несколько условий. Одно - первое, другое - главное.
Первое: мы ничего не делаем для выставок, отчетов и просто так. Мы не делаем моделей или макетов - только настоящие вещи. Мы не играем в игрушки. У нас настоящие заказчики и настоящая ответственность. Качество тоже настоящее. Мы уважаем себя, свое время и свою репутацию. Это, кстати, способ уважать других.
Главное: безопасность. Безопасность мира, в котором живем. Живности и растительности. Другого человека и вообще человечества. Самого себя.
Еще условия. Не решать свои проблемы за чужой счет. Не обманывать. Не враждовать, не вредить и не вредничать. Не красть. Почему - я объясню, и тебе будет легче соблюдать все эти "не". Но я не буду этого делать, а постараюсь, чтобы ты объяснил себе это сам. Знаю способ. Называется - рефлексия.
Когда я понял, что ненавижу детей? В тот момент, когда увидел, какие бывают взрослые. В трамвай вошли мальчик и девочка. Ему было лет семь, ей - года на два-три меньше. Он помог ей забраться в вагон по крутым ступеням. Потом пристроил к стеклу водительской кабины так, чтобы ей было видно все происходящее впереди по курсу. Затем купил билет. И, наконец, встал сзади нее, чтобы входящие и выходящие пассажиры ее не толкали. Чтобы ей было хорошо. В чем и состоял смысл его жизни на те полчаса, пока они ехали в трамвае.
Потом я нашел подходящую комнату, снарядил ее и стал приглашать детей. И не то чтобы среди вышедших оттуда уже не оставалось детей. Оставались - в силу обстоятельств, помешавших им задержаться подольше. Выходили же более или менее взрослые./…/
Но лето кончилось, и мы возвращаемся в школу.
Здесь любят детей. Логическое ударение можно ставить на любом слове. Особенно на третьем. Здесь детей холят, лелеют и выращивают. Оформляют: берут пустого ребенка и набивают теоремой Виета, Достоевским, постоянной Авогадро и эукариотами. Особенно эукариотами, под завязку, чтоб из ушей полезло. Наши дети лучше всех в мире знают географию, программируют, приводят неприличные выражения к виду, удобному для логарифмирования. При этом плохо обучаются сами, конфликтны и безруки. Ремонтировать розетки питания их учат совсем другие люди, если повезет со знакомством. И никакая учебно-тренировочная экология не отвратит ребеночка от того, чтобы бросить посреди газона банку из-под пива.
Наша школа любит детей принципиально. Она морщится от мысли, что утром детеныш может успеть на перекрестке протереть пару-тройку лобовых стекол. И, слава Богу, не ведает, что на вырученные деньги он обзаводится пачкой сигарет, которые нелегально палит в школьном туалете. А то бы что было!
Наша школа любит детей десять лет, хотя говорит, что одиннадцать. Ничего, скоро будет двенадцать: мы - богатая страна, хватает и классов, и учителей. Мы - страна богатых родителей, спящих и видящих, как бы подольше удержать двухметровую поросль на своем загривке, чтобы не вздумало чадо само себя кормить и автономно решать свои проблемы. Не удивлюсь, если узнаю, что мы - страна самых великовозрастных детей.
Но вот его заметают выполнять священный долг. Он и тут ничего не умеет. Всего боится. Его бьют. Он тихо звереет. Теорема Виета помогает плохо. Вылезают инстинкты. И как только он почувствует либо безысходность, либо уверенность, он начинает мстить. Всем подряд. Вследствие регуляции транскрипции и трансляции он впадает в мейоз, откуда можно выйти либо дезертиром, либо мародером. И местное население перестает его любить. Он тоже никого не любит: это мешает "мочить".
И вообще любовь - не детское дело.
Мы это чувствуем. Понимаем, что без милосердия (а где ему взяться без социальной уверенности?) ребенок - недочеловек. Что в таком виде выпускать его из школы опасно. Другого вида не предвидится - не с чего. И мы маемся. Самое простое - держать его на веревочке подольше. Хорошо бы лет двенадцать. Пятнадцать - еще лучше, но кто будет восстанавливать заведение из руин? /…/
Увы, школе, натужно одолевающей неграмотность, не остается сил для борьбы с детством, хотя, начни со второго, первое получилось бы само собой. И мы врем себе, что любим детей, потому что, люби мы их взаправду, мы бы нежно и бережно проращивали в них взрослых.
Мне нравятся пушистоголовые взрослые с улыбкой, в которой не хватает пары молочных зубов.