Здравствуйте. Это я, Ярослав Николаевич. Сегодня я хочу рассказать, как мы с мамой залезли в науку, и что интересненького мы там нашли.
Вы, наверное, в курсе, что мне полтора года. А это, как известно, время активного формирования речи. Я ещё не научился говорить так же сложно и красиво, как мои старшие сестрицы. Я ещё даже не научился говорить хотя бы ясно, как они. Можно было бы сказать, что я ещё вообще не научился говорить, если бы моя речь не была так богато наполнена самыми разными многозначными слогами. Поэтому никто не смеет совсем отказать мне в наличии речи. И вот мы с мамой решили разобраться, что же со мной сейчас происходит.
Так мы открыли умную книжку под названием «Вопросы детской психологии» очень уважаемого дяденьки Выготского и нашли там чрезвычайно любопытные вещи.
Оказывается, до этого дяденьки Выготского все почему-то насчитывали только два периода развития детской речи: безъязычный (это когда я гулил и лепетал свои мамама-бабаба, не имея ввиду никого конкретного) и языковой (это как раз то, чего все так от меня ждут: чтобы я подошел к Софии и нежным голосом сказал: «Софиечка, поделись, пожалуйста, со мной своей конфеткой»). Но я же, вы сами понимаете, так пока не могу! Но и не лепечу бессмысленно. Когда мне чего-то надо, я очень даже ясно выражаюсь: «НННААА!» И что это?
И вот этот самый Выготский догадался, что этих периодов, на самом деле, три. И мой ненешний период – промежуточный между первым и вторым. Он назвал его автономной детской речью. А впервые он про него вычитал у … Дарвина! Да-да, того самого, Чарльза, который человека свел к обезьяне. У Дарвина, оказывается, был внук. И Дарвин, как настоящий ученый, с ним не просто играл, он за ним пристально наблюдал и всё записывал. А Выготскому осталось только сделать правильные выводы из чужих записей. И вот что он вывел:
Ну во-первых, мои слова могут по звучанию походить на ваши, но это вовсе не обязательно. У вас – кошка, а у меня - «тятя». И что тут общего?
Во-вторых, мои слова и по значению сильно отличаются от ваших. У вас стол- это стол, а стул – это стул. У меня же один и тот же слог может иметь много всяких смыслов, друг из друга вытекающих. Тут Выготский приводит разные примеры развития слов Дарвиновского внука. Но зачем мне чужой внук, когда я сам себе пример?
Вот одно из моих самых многозначных слов – папа. Конечно, во-первых, папа - это мой папа Коля. А ещё папа – это всё, что относится к моему папе: его одежда, бритва, портфель, телефон, инструмент, винтики-шпунтики. Как-то папа играл в пейнтбол в камуфляже, и теперь солдат у меня называется «папа» (но только солдат в камуфляже)). А ещё я люблю стучать, как папа, молотком. Поэтому стучать – это тоже «папа». И ключи – «папа», потому что только он дает мне их поиграть, остальные жадничают.
А сестер я называю «ААА». И это тоже неспроста. Когда-то София так со мной играла: пыталась меня поймать и кричала «А-А-А». Она до того любила эту игру, что сама напросилась на имя. Олеся на неё чем-то похожа, поэтому она тоже «ААА». И большие велосипеды – «ААА», потому что на них катаются мои сестры.
А диски у меня «Дзя». Это потому, что их брать нельзя.
А "чай" - это не только мой хипповский чай, это ещё и молоко, и кефир, и вообще все жидкости, налитые в бутылочку. Да и сама бутылочка тоже. Но вот если жидкость перемещается в чашку - она уже больше не "чай".
Из всего вышесказанного следует тот вывод, что общение с помощью моей речи отличается от общения на вашей. То есть с вами мы можем поговорить только о том, что есть перед глазами: а то как же вы поймете, что стоит за моим «папа»? Да и вообще, сможете ли вы меня понять, если не знаете всех моих сложных умозаключений? Так что мой язык – это язык посвященных, только самых-самых близких.
Ну и самое главное, что придумал дядя Выготский: оказывается, начало и конец этой моей автономной речи знаменует собой начало и конец кризиса первого года! Вы же, наверное, как и моя мама, думаете, что у меня кризис, потому что я своевольничаю и характер показываю. А оно вон как оказывается, всё между собой взаимосвязано! Ну ничего, вот говорить по-вашему научусь, и пройдут мои «гипобулические и аффективные вспышки». Это как в анекдоте про лягушку: «Это я болею, а на самом деле я белая и пушистая». Кризис у меня. Меняю безъязычный период на языковой. Скоро пройдет.
