Когда не выразить словами всё то, что в мире происходит, я снова отправляюсь в Гамельн послушать россыпи рапсодий, уснувших в Вéзере степенном, и посмотреть в пустые лица, из клочьев желтоватой пены на свет спешащие явиться. Но только флейты голос нежный, как зов, несётся над волною, все очертанья с побережья смывает приступ паранойи, а смех жестокого флейтиста стихает громом кавалькады, и растекается цветисто по телу горькая досада.
Туда, где тайными путями к реке ручьём стекались крысы, меня зовёт, манит и тянет одна настойчивая мысль. Что, если сквозь покров столетий прорваться в беге непрерывном, и выйти там, где будут дети идти за музыки порывом? Что, если так, в безумном ритме, не смея ни секунды мешкать, забыв сражения и битвы, на миг стать дамкой, а не пешкой, спасая всех, кто в ночь однажды ушёл к утраченному солнцу? И пусть фонариком бумажным душа моя горит и рвётся, лишь только искр бы хватило на всех, потерянных во мраке, и путь к янтарному светилу им лёг сквозь времени бараки.
Спит мертвым сном уставший Гамельн, не видя лунную гарроту, а я бегу, и под ногами речной песок скрипит по нотам, и ветер мчится мне навстречу, холодным воздухом арканя, и звезды каплями картечи лежат в пыли небесной ткани. Но стоит мне остановиться, и то, что слито воедино, вдруг разобьётся на частицы, составив целую картину:
флейтист, во временнóм разрезе мой силуэт не замечая, ведёт детей в бурлящий Везер,
и дети
падают
с причала.