Санкт-Петербург
Мои родители познакомились в пионерском лагере.
Маме было 17, отцу 31. Они работали там. Мама - медсестрой, папа - музыкальным руководителем.
Да, папа был старше мамы на 14 лет. И им всегда мешала эта разница в возрасте. Мама часто говорила, что ей не хватало лет 10, иначе многое бы в жизни могло быть по-другому. Отец же наоборот, всегда говорил, что у него в жизни всё было с задержкой на 10 лет...
Еще одна запись до встречи с мамой. О лагере. И немного воспоминаний об уходе в армию.
Сегодня многие плачут. Плачут ребята, к которым не приехали по каким-то причинам их мамы и папы.
Один со счастливым торжеством, даже с триумфом тащит полную сетку лакомств, предметов, а другой тоскливо глядит ему вслед, и губы вздрагивают, лицо готово вот-вот утонуть в слезах. Подойдёшь к нему, без слов залезешь рукой в волосы и так же без слов уйдёшь, понимая, что здесь ты бессилен что-либо сделать.
Я понимаю, что можно отвлечь, увлечь, но всё равно это будет фальшь. Пусть лучше страдает. По крайней мере в этом состоянии всегда больше мыслей, раздумий. В машине можно заменить деталь. В человеке одно состояние должно дойти до своей высшей точки и потом опять естественно и вполне закономерно перерасти во что-то другое. В противном случае это будут преждевременные роды, а они, как известно, невсегда с благоприятным исходом.
Вспомнилось старое. Уходил в армию.
Так уж получилось, что призывался я не из родного города, где были родные, друзья, первая любовь.
Большое поле, огороженное металлическими кольями, между которых можно было просунуться лицу. Везде гитары, гармошки и люди, люди и шум, слёзы, крики, отчаяние.
Я был один. Если и были среди уезжавших со мной новые знакомые, то им всё равно было не до меня. У каждого был человек, который плакал, которому было грустно. Я со стороны смотрел на них, кому-то мысленно помогал, кого-то уговаривал, сочувствовал кому-то и даже успокоился, решив, что так вот даже лучше: сейчас я никому не причиню страданий. И мысль "Обидно. Почему я один? У всех ведь кто-то есть?" уже не так тревожила меня.
И вдруг я почувствовал, что на меня смотрят. Я уже не слышал шума, крика, песен. Я нашёл две пары глаз, совершенно одинаковых, полных слёз и кричащего молчания.
Иду к ним и, не отрываясь, смотрю. Я узнал их. Нет, я никогда до этого не видел такими. Это были две довчонки, которые занимались у меня в самодеятельности.
А я ведь совсем не выделял их из группы других. Они меня совсем тогда не интересовали. Мне стало дико неловко. Я не знал, что говорить. Да, и что тут скажешь, уходя в неизвестность?
Я уже точно не помню, как у нас проходил разговор, в памяти только до сих пор эти глаза и руки, подарившие мне тёплый портсигар с какими-то сигаретами, и очень жаль, что этот портсигар я потерял в первый же армейский месяц.
Ах, девчонки, некрасивые, простые! Я теперь вижу вас другими. Я закрываю глаза, и передо мной только ваши губы, шепчущие мне что-то доброе, хорошее. Пусть я забыл ваши фамилии, имена. Пусть. Это неважно. В жизни я с другими гораздо больше имел дел, разговоров, споров, но я их помню совсем не так, как вас. Они от меня ушли насовсем. А нам судьба подарила всего пять минут, но зато вечных, значит, между нами было что-то гораздо более значительное, чем просто встречи, просто разговоры.
И теперь мы с вами не расстанемся. Никогда и никуда вы теперь от меня не уйдёте, как никогда не уйдёт от меня небо. У меня с вами вечная встреча.
__________________________
