Памяти отца...

Т.к. всколыхнула я память не на шутку, решила здесь поместить стихи А.М.Горького, которые когда-то мой отец положил на музыку. 

Вся наша семья очень любит эту ... песню. Для нас это давно уже не стихи. Я знаю, что она была написана еще до моего рождения. Кстати, как мне кажется, очень точно отражает папин характер, его способность любить и страдать из-за любви не по-детски...

Когда-то, во времена моей школьной юности, я играла на домре в оркестре русских народных инструментов, которым руководил мой отец. Мы исполняли и эту песню, а пел ее дуэт супругов Батмановых... Красиво пел. 

Но больше всего я любила слушать эту песню в исполнении папы. Лучше его никто не смог бы ее спеть... Он пел ее "на грани", как говорится, "на разрыв аорты".

А теперь мы поем ее в семейном кругу, когда память щекочет...

Жаль, что не осталось ни одной аудиозаписи или видеозаписи. Очень жаль... Поэтому только стихи:

Горький А.М. 

Легенда о Марко (Валашская легенда)

В лесу над рекой жила фея,

В реке она часто купалась;

Но раз, позабыв осторожность,

В рыбацкие сети попалась.

Ее рыбаки испугались...

Но был с ними юноша Марко;

Схватил он красавицу-фею

И стал целовать ее жарко.

А фея, как гибкая ветка,

В могучих руках извивалась,

Да в Марковы очи глядела

И тихо чему-то смеялась...

Весь день она Марко ласкала,

А как только ночь наступила -

Пропала веселая фея,-

У Марко душа загрустила...

И дни ходит Марко, и ночи

В лесу над рекою Дунаем,

Все ищет, все стонет: "Где фея?"

Но волны смеются: "Не знаем".

Но он закричал им: "Вы лжете!

Вы сами играете с нею!"

И бросился юноша глупый

В Дунай, чтоб найти свою фею.

Купается фея в Дунае,

Как раньше до Марко купалась;

А Марко уж нету...

Но, все же,

О Марко хоть песня осталась.

 . . . . . . . . . . . . . . .

А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут:

Ни сказок про вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют!

Ну, вот, ещё одна тетрадь. 

В линеечку. 

Кстати, прекрасно сохранившаяся - линеечки хорошо видны... 

И снова в каждой строчке боль.

Знаете, я наверное, впервые осталась с этими записями наедине. Обычно руки тянутся к дневникам отца за семейным торжеством, когда охватывает душевный порыв - вспомнить... Или с мамой, когда воспоминания не дают уснуть и надо сердце наполнить тем давним трепетом. 

А вчера я так слилась с этими строчками, что даже как-то особенно эгоистично наслаждалась всплывающими перед глазами образами.

Вот, вижу, как папа пишет прерывистым почерком, быть может, самые главные в своей жизни слова. И мама, юная-юная, чистая и светлая. И счастлива я от осознания того, что по прошествии 40 с лишним лет маме удалось этот свет не погасить, а умножить... 

Я вспоминаю сегодня своего отца... В День его рождения... Без родственников и застольев.

Даже мама от меня далеко. За тысячи километров.

Но мне так приятно, что вы, мои дорогие друзья, разделяете сейчас со мной эту память! Я как-то по-особому делюсь с вами дорогой моему сердцу историей. 

_____________________________________

Скучно, тысячу раз скучно. Чем бы я не заполнял свой день, как бы не комбинировал его, всё равно он пустой без тебя, всё равно мне скучно. Хочу хоть немножко представить тебя там, в "Красном Октябре", и не могу. Где ты сейчас, что делаешь, о чём думаешь?

Говорят, вас поселили в спортзале. Неужели ты сможешь выдержать целый месяц этих краснооктябрьских спортивных ночей? Наверное, кольца свисают с потолка, как виселица, а окна в решётках тюремных и конь, как волкодав, притаился где-то в стороне, а вы расположились на матах спортивных и по вечерам слушаете мат всероссийский площаднОй.

А чаще всего, наверное, вы уходите в клуб, и спаянный коллектив часовщиков, медиков, казанских студентов и аборигенов превращается в танцующий клубок, который разматывается к ночи в разные стороны и катится, насилуя по дороге песни советских композиторов. И, конечно, какая-то ниточка из этого чёртового  клубочка тянется за тобой, моя Оленька. На кончике этой ниточки узелочек-инженерик, и он виляет за тобой, как за иголкой. Из отверстия ,в которое вставляется сигарета, разит российской водкой за 3 р.12 коп., торчит непрожёванная вовремя говядина.

Нафантазировал, и сразу мурашки по коже. Не дай Бог. Бог, избави! Если ты есть на свете, Всевышний, то сделай, пожалуйста, доброе дело: не дай Оленьке меня забыть. Чтобы она соскучилась по мне так, как скучаю я по ней. Чтобы точно так же металась по ночам во сне, как и я, чтобы не находила себе места, как и я. Прости меня, Оленька, за такие пожелания: со мной творится что-то непонятное и невероятное. Как ни трудна и запутанна была к тебе дорога - мы всё же встретились. И чтобы после всего этого я мог так легко разойтись с тобой? Да, никогда в жизни!!!

И зубами глотку перегрызу любому, кто посмеет мне навредить и помешать. Прочь, гады! Я имею право на любовь, я её выстрадал кошмарными ночами, я её не предал даже тогда, когда жизнь меня швырнула в объятия змеи, потому что я сумел, у меня хватило смелости ей сказать: "Я тебе не пара, гадина!"

Оленька, Оленька, я до сих пор встречаюсь с тобой на знакомых тропинках, и Луна всё так же уходит с нами далеко в поле, а потом висит над скамейкой, освещаяя твоё потрясающее лицо, покрывая золотом твои волосы, которыми я, безумный, хочу задохнуться. 

Я вдыхаю запах полыни, трогаю руками этот милый-премилый букет у дороги, который, я уверен, ждёт нас к себе в гости. Он сохранился, он всё лето, спасаясь от безжалостных колёс и копыт, одобрял наши встречи. И он будет ждать нас. Обязательно. И мы должны к нему подойти, поклониться и сказать: "Здравствуй, вот, видишь, мы вместе, нас не сломили сплетни, мы не разлучны". 

Спокойной ночи, моя Оленька. До завтра. Утром я опять буду с тобой. А вечером приду к твоему дому. Спокойной ночи, моя красивейшая в мире девушка. Не забывай меня, что бы не случилось. Я тебе прощу всё, даже убийство. А вообще-то, пожалуй, нет. Убийство прощу, а измену никогда.

Продолжение следует...

Ещё одна тетрадь.

С разорванной по корешку обложкой. Жаль, что исписано всего 2 листочка. Жаль, что так мало... Остальное - пустые страницы. 

______________________________

Сегодня Оля уехала на выходной, прихватив с собой мой дневниковый сумбур. Немножко боюсь. Ведь я в своих записях, если и не полностью откровенен, то хотя бы честен в мыслях. 

Это моё мировоззрение, жизненное кредо. Так я хотел жить (пусть и не получалось), так хочу жить и так постараюсь жить.

Не будет ли препятствием разность интересов, друзей, окружающей среды на пути нашей дружбы? Очень не хотелось бы этого.

И всё же я не забыл одно своё желание. Хочу описать её лицо. 

Все, с кем мне приходилось встречаться,были на кого-то похожи, кого-то постоянно напоминали. И даже в разговорах с ними я невольно чувствовал: "Вот, это уже было". Поневоле приходилось повторяться и самому вести свои мысли и слова по давно забытому и засохшему руслу.

Я давно заметил, что могу смотреть на костёр часами, не отрываясь: его таинственную привлекательность и силу я сравниваю с Олиным лицом. Каждый день оно новое, хотя на нём столько же веснушек, сколько и вчера. И порой мне кажется, что это не просто веснушки, а награды за её чистоту, красоту, искренность. Сначала они поодиночке, а потом уже группками бегут и бегут, как люди на чудо, и вдруг останавливаются, застыв и онемев, потому что есть перед чем онеметь, потому что там глаза - сразу два солнца, которые могут быть и голубыми, и зелёными, и серыми, и чёрными. Хочется быть маленьким-маленьким, потихонечку войти в эти глаза, примоститься где-то в уголочке и, затаив дыхание, смотреть туда, на родинку в левом зрачке, смотреть, как из этой искрящейся точки расходятся во все стороны весёлые и грустные нити-лучики, как по ним, по этим кристалльным и хрупким каналам, плывёт лечащая меня музыка. Она обволакивает и окутывает меня, и я уже в сказочном сне, под верхушками деревьев, в небе, руки тянутся к звёздам и звучит орган.

И это ещё не всё. Когда она смеётся, я вижу, что природа опять не захотела повториться, сделать её такой, как все. Из стройного ряда зубов вдруг, подбоченясь, выходит один, потом его примеру последовал другой, и стоят они, озорные, как мальчишка с зеркальцем, заигрывая с солнцем, подарив лицу детство на всю жизнь, до глубокой старости.

_____________________________________

Всё чаще я думаю об осени. Она напоминает о себе жёлтой травой, листьями, которые вдруг ни с того ни с сего попадают к тебе за воротник, солнцем, которое, если и греет, то, наверное, только ради формальности, потому что у людей в календарях ещё лето. Всё чаще глаза, руки, грудь встречают на пути невидимые финишные ленты паутинок, и они уходят медленно вместе с тобой к усталой и вспотевшей за лето реке...

Продолжение следует...

Такие глубокие душевные терзания здесь. Порой жёсткие и резкие слова, тезисы, выводы. Ругает себя, сам себя мучает. И запись в этой тетради обрывается на полуслове. Почему он не дописал, я теперь уже никогда не узнаю. 

_____________________________________

Я ничего не понимаю. 3 часа ночи. Последняя её фраза, откровение, не дают мне покоя. "Больше ко мне не приставай". Не буду. Ради Бога. Можно ведь сказать как-то по-другому. Идиотский всё-таки у меня почерк. Нервничаю. Глуплю. Ну, и пусть.

КАкие все умные. Просто диву даёшься. Всё начертили, расписали, постановили. Вот, так надо, а так "не пойдётЬ". Всё знают. Только я почему-то не сплю. И крики рядом. Как плохо этим ребятам: они без мамы, в домиках, куда не заходит ночью (и не подумает зайти) ни одна. Кричат, стонут во сне, просыпаются, только вершители их судеб почивают, раскинув ляжки с чувством собственного достоинства. 

Значит, не приставать к тебе? Не буду. С завтрашнего дня. Я всё-таки думал, что не пристаю. Думы мои, думы!

Да, в моей писанине-стряпне не хватает чувства юмора. Подайте мне юмористический зуд! Видно, нельзя всё же откровенничать, сидеть на раскрытой ладошке. Это не в пользу. Огнеопасно. Не будем. Мне за вредность даже молока не дают. А надо бы.

Ты спишь. Спи. Всё нормально. Все довольны. А я так искренне смеялся, когда ты была рядом. Пьянел от счастья. Тысячу раз себе говорил: "Не будет у тебя его. Ты создан для пули, петли, ножа, но только не для счастья. Не забывайся."

Ох, как весело! "Что тебе нужно для счастья? Мир!" Песня, она, знаете, облагораживает человека. Из неё слова не вытряхнешь. Все всё знают. И даже она. Так что не мучайся. Спи. Восстанавливай боеспособность. Всё, Бродацкий, трын-трава. Пожевал и выплюнул. Только отрыжка не даёт покоя. 

Я влюбился, как последний дурак. Да, я последний дурак. Господи, неужели нельзя услышать, что я кричу, ору, неужели это конец? Спи.

Интересно, что же там в меню на завтра? Что же ты вписала? Пожрём. Приду и скажу: "Пожрём". И пожрём. И даже добавку употребим. Так что не печалиться. Итак, каюк мне. А дальше на следующих страничках будет оттепель. Будет взгляд со стороны. Ох, как противно. 

Что же происходит? Да, нет чувства юмора. Поэтому и происходит разная ерунда. Ты, дорогой, уничтожаешь себя, когда влюбляешься. Остаётся только посоветовать, как одноглазому: "Смотри в оба". Смотри в оба. Любовь, она, знаете ли, облагораживает человека. Всё. Хватит на сегодня. Не могу. Не могу больше. Устал. И всё понял: "Люблю тебя, хочу помогать тебе в жизни, но, видно, не суждено мне это мероприятие". А поэтому каюк мне. Каюк нашим встречам. Я слабак. Я идиот. Признаюсь. Подчиняюсь. И хороню. Я это умею. Не в первый раз. Спокойной ночи. Приставать не буду. Это решено.

____________________________________

Вот, разговорчиков-то будет. Сплошной праздник педагогов. Торжествуйте. Любовная лодка разбилась. И пойдут чесать языками, захлёбываясь от восторга, как цыган кислым молоком. Вы всегда побеждаете и всегда уверены, что так и будет. Всё верно. Я получил ещё одну оплеуху. А они, как известно, облагораживают человка. Чёрт побери, даже писать не хочется. КАк надоело постоянно терять, не приобретая. До каких пор это будет? Неужели всю жизнь? Да, кажется, я замкну себя на такой замочек, который никто не откроет. Легко уязвим, легко раним, а это плохо. Нужно, необходимо замкнуться и ничего никогда не принимать всерьёз. Вот, и все атрибуты спокойной жизни. Противно писать. Не могу.

____________________________________

Я вернулся вчера на нашу скамейку и сидел молча, ничего не видя вокруг. Ты спала, Оленька, и не знала, что я без тебя с тобой прощаюсь. Я в мыслях поцеловал каждую твою веснушку, улыбнулся тебе тысячу раз, тысячу раз потрогал твои волосы и только один раз сказал: "Прощай". Обиды нет. Совсем нет. Только грустно и пусто впереди. И всё.

____________________________________

Всё-таки я дурак. Оказывается, истолковал и понял всё по-другому. И, видно, почувствовав интуитивно свою ошибку, я пришёл к ней. Надел очки. Глаза у меня в это время были не для обзора. Оля тоже угадала, что я могу обидеться. Попросила снять очки, а я не могу. Если бы она видела, что творилось под этими очками. Глаза, как плотину, прорвало, поплыли почему-то слёзы. Я не считаю, что это было сентиментальное слюнтяйство. Это был плач, что прожил не так, любил не так, и всё остальное было не так. Я хоронил себя старого и знал, что ...

---------

На этом запись в тетради обрывается. Но есть ещё две тетради, так что продолжение следует...

Тихо страдаю, перечитывая...

___________________________________________

Я влюбился по уши. Яростное желание перекроить себя, стать совсем другим, быть достойным её, чтобы она могла мною гордиться. Уничтожить, стереть с лица земли все оплошности, гадости, которые мне пришлось сделать в жизни, собрать всё это в одну кучу и сжечь, а пепел развеять над молчащей пустыней. Ради этого я пошёл бы на любые жертвы.

В такие минуты хочется предостеречь всех дурачков неискушённых, весь современный молодой хлам, это юное чванливое утиль-сырьё: "Ослы! Идиоты! Вы, как чокнутое государство, разбазариваете свой драгоценный золотой фонд на товар, который чем-то показался вам необходимым, а он состоит-то всего лишь из ерунды: толстый зад да коровье вымя перетисканных грудей, на которых при определённых условиях были бы отпечатки разных пальцев и рук: потных и жирных, грязных и вонючих".

Господи, как же всё-таки я её люблю! Люди, дайте слова, дайте мне никогда и никем ещё неслышанный шёпот губ, эту музыку рыдающего от счастья существа, чтобы я смог совсем по-новому произнести "Я люблю тебя" и чтобы, закрыв ладонями уши, она бросилась ко мне на шею и закричала, как никогда ещё не кричали женщины: "Не надо!!! Я тебе верю, верю!!!" И уже совсем тихо, потом, погодя, совсем измученная, солёными от слёз губами ещё раз сказала: "Не надо! Я тебе верю!".

Осталось 9 вечеров. Девять. И всё. И конец. Ничего хорошего впереди не вижу. Каждый из вернётся в исходное положение. Разница только в том, что я никогда уже не смогу и не буду жить по-скотски, как это было до встреч с Олей. 

Не бывать свадьбам-сделкам. Хватит издеваться над собой, глумитья над тем, что ты считаешь святым.

Слишком много понято и передумано за это время. Будь проклята эта жизнь и эти хари, с которыми я был в разговорах, встречах и прочих гадостях. Ненавижу себя, ненавижу.

Осталось девять вечеров счастья. Только девять. А потом каждый пойдёт своей дорогой. Мне моя дорога ничего хорошего не сулит. Придётся расстаться с самым дорогим, с тем, что искал всю свою дурную жизнь, а встретил вот только теперь, когда стал измызганным уродом.

Вот, и пришло это грустное спокойствие, когда понимаешь, что ничего нельзя сделать. Даже если бы она захотела быть со мной, ничего не вышло бы. Никто не даст нам встречаться, а тем более, быть вместе всю жизнь. Отрубят руки, голову, переломают ноги, выколят глаза. И будет это при самых благоприятных условиях, т.е. если мы решим быть вместе. Но это слишком фантастично. Такую ситуацию можно увидеть только во сне, да и то невсегда. Я, наверное, посинею от идиотского смеха, если услышу, что она хочет быть со мной.

Какое чудовище выдумало возрастную разницу, когда встречаются двое, и их тянет друг к другу? Чудовище! Это чудовищно! Человек, опустив голову, должен слушать, что он старик, что ему много лет, а ей мало, что это не положено. А он видит себя бегущим мальчишкой с цветами. Вот, он выпрыгнул из лодки, опустил цветы в воду, дал им второе дыхание, и скорее, скорее туда, где она.

Я любого сопляка заткну за пояс и в спорте и в чём угодно, но вот, видите ли, ты стар, и поэтому "не моги" встречаться с человеком, которому 18. Людей мало интересует то обстоятельство, что старцем можно быть и в 20 лет.

Кому какое дело до того, что я чувствую, как всё понимаю, чем руководствуюсь в своих поступках. Им важно вынести своё решение - "НЕ МОГИ".

________________________________

Продолжение следует...

Тетрадь в клеточку, которая выцвела от времени. На обороте обложки - торжественное обещание пионера Советского Союза. Всё напоминает о том времени. 

Подошёл сын, спросил, почему я плачу и что читаю. Сказала, что дневники своего отца - твоего деда. Еще раз переспросил, а почему же плачу? Ответила, что в этих тетрадях описана история любви его дедушки и бабушки. Очень трогательно и искренне.

Я не могу читать их равнодушно.  Да и с воображением всё хорошо. Так хорошо, что как будто я читаю не историю любви своих родителей и не дневник отца, а повесть неизвестного доселе автора...

Как объяснить, почему я плачу? 

Опять запись карандашом. 

______________________

Ужас, как много в моей писанине лишних слов. Простой пример. Последний абзац. Ведь так будет гораздо лучше и короче: "Тоскливо. Дождь проверяет палатку, усталость зовёт под одеяло. Я подчиняюсь. Иду, милая, погоди, разденусь".

Был дома (в городе).

Неуютная комната, всё разбросано, и я, как гость, которому хозяин перед отъездом вручил ключи от квартиры. Не знаю, что делать, не знаю, куда сесть, не знаю, сколько сидеть, но главное, пожалуй, не это. Отвык и всё тут. 

Там далеко она, и там хорошо. А что будет после лагеря? Будут ли встречи? Был бы самокат какой, сел бы и уехал обратно. Конечно, она уже спит, но сам процесс дороги к ней (не просто дороги, а дороги к ней) приятен мне.

Да, нужно будет приехать и убрать по-холостяцки эту халупу с газовой печкой и выбитой форточкой. Если она придёт ко мне, я буду показывать ей книги и фото. Наверное, я буду совсем другой в Чистополе. Давят на меня люди, чересчур я увлекаюсь самоконтролем. Нужно меняться, меняться, пока не поздно. Заставлять и мучить себя ради себя же. Других вариантов нет.

Завтра я в лагерь, а она оттуда. Сразу отпадает охота топать на Мо-5 или Мо-8.

Остро ощутил свою ненужность в этом городе. Взгляд, как у сытой кошки, - равнодушный и вялый. 

Встретил С... (имя неразборчиво) с мордашкой, мимо которой не мог раньше спокойно проходить. Бывало, с трепетом здоровался, а сейчас гляжу и думаю: "Ну, и что. А нам всё равно, а нам всё равно. Растянись ты, милая, вот здесь у ног моих в любовном экстазе, я переступлю через тебя и твоего партнёра и уйду, не оглядываясь, а может даже перепрыгну".

Чудеса. Неужели так может получиться с Олей? Ужас. 

Мы смотрим фильм, вернее, присутствуем при просмотре. 

У меня свой экран - её лицо. И смотреть на него гораздо приятней, чем на настоящий, который повесили на мачте. Там какая-то злая тётя левой ногой швыряет под откос мальчишек, и они летят штабелями, как небрежные плевки мимо урны. 

Давно уже хочу описать её лицо, но что-то у меня не получается. Чето-то главного я не схватываю и не могу понять, чего.

Смотрел на неё и вдруг брякнул: "Ты когда последний раз плакала?" "Вчера. А что?" Пришлось болтать всякую чепуху, затушёвывать свою глупость, потому что показалось - вот-вот она заплачет.

Я уже видел слёзы. Осталось совсем немножко, и они появятся крупные на лице, соединят двумя блестящими тропинками озёра глаз с уголками рта. 

Временами она не выдерживает неподвижности моих глаз, рука подымается в сторону экрана и указательный палец говорит: "Смотри туда". Я гляжу, а там скука. Лицо опять возвращается в исходное положение и, слегка покачиваясь, как маятник, умоляюще произносит: "Здесь лучше".

А руки у меня как намагниченные, они тянутся и тянутся: то к воротнику её пальто, то к рукаву, то к плечу. Невероятное желание обнять, хочется, чтоб руки были, как тёплые одеяла, я завернул бы тебя в них, укутал ими, а сам слушал бы твоё мягкое дыхание, касаясь губами жёлтых, как осень, волос, а они ведь пахнут тобой, твоей подушкой, твоими привычками, которых я почти не знаю, но принимаю. А ещё я хочу поцеловать твои глаза, которые вчера почему-то плакали.  

____________________

И снова ручкой:

Вчерашний день можно смело назвать днём встреч. Долго разговаривали у орешника, а вечером ушли в поле под аккомпанемент падающих звёзд. 

Сначала ночь напоминала ленинградскую белую, и, если бы на деревьях висели лозунги "Да здравствует... и т .д.", то их можно было читать на расстоянии, но, к счастью, их вывешивают не в каждом лесу, и нас эта участь миновала. Потом луна покрылась какими-то красноватыми завитушками и клубками, и так как мы - астрономы неважнецкие, то единогласно порешили, что это "гады-американцы" пыль подняли своим луноходом, а может, и в футбол играли испорченным скафандром.

Днём больше говорила она, а вечером я завёлся неугомонным моторчиком. Насмешила меня своей жизнерадостной несдающейся бабкой-агитаторшей, которая знала о всех землетрясениях и государственных переворотах.

____________________________

Продолжение следует...

Запись о первой встрече с мамой начинается шариковой ручкой. А потом видно, как паста заканчивается.

И он берёт карандаш.

И пишет новые строчки. 

Как хорошо, что карандаш до сих пор не стёрся, хотя и побледнел, а страницы выцвели, пожелтели.

Я читаю и набираю дальше.

Первая встреча с мамой

В лагере появился человек. Новый. Оленька. 

Интересная всё-таки штука - первое впечатление. Посмотришь впервые на кого-то и сразу чувствуешь, как нужно его называть, как произносить его имя. 

Одного назовёшь Ваня, другого Ванькой, третьего - Ванечкой. А её захотелось назвать не Олей, Ольгой, а Оленькой. Так и пошло. Сейчас уже по-другому Оленьку не назовёшь, не хочется. 

Все наблюдают, как я буду себя вести при ней. А мне хочется поближе с ней познакомиться. Тянет к ней, но я вижу настороженные взгляды и чёрт их знает и разберёт, что это за взгляды: то ли ревнивые, то ли самолюбивые, то ли просто есть такие натуры, что им становится не по себе, когда кого-то к кому-то потянуло. И, вот, они стараются чем-то и как-то помешать сближению двух.

Придётся себя сдерживать, не выдавать, хотя очень хочется остаться с ней наедине. Поговорить, сказать что-то доброе. Кто его знает, может быть, я и выдумал Оленьку, может быть, она самая заурядная мелкая Олька - такое уже бывало тысячу и один раз.

Но никогда ни один человек, сколько бы раз его не разочаровывали, не свыкся с мыслью, что всё хорошее, чуть-чуть неземное, приподнятое над землёй, ушло от него навсегда.

А если есть такие люди, я бы им посоветовал вешаться, стреляться, делать всё, что угодно, но только не жить в этом странном мире.

А сейчас я оглянулся (я лежу на траве, раскинув ноги в стороны и пишу) и увидел её на качелях, совсем рядом.

Распущенные волосы подымаются, как паруса над головой. Какие-то весёлые волосы. Хочу подойти, а рядом, в десяти метрах окно, в котором торчат ходячие двуногие пеленгаторы. Засекут, засекут голубчики!

Вообще-то я не очень этого боюсь. Пусть делают, что хотят, но хочется повременить, подождать. Меня волнует и возбуждает эта неизвестность. Интересно, как это всё начнётся и, главное, чем всё кончится.

А она до сих пор на качелях. И как здорово, что она недалеко, почти рядом, я как будто с ней разговариваю. Уедешь в этот проклятый Чистополь, и уже этого не будет.

Не будет столько солнца, птиц, цветов, не будет этой тёплой тишины, а главное, не будет тебя такого, какой ты есть на самом деле.

Два дня назад мной так увлеклись комары, что я был вынужден выскочить с одеялом из палатки и лечь под крышей неба. 

Вот уж, где было время подумать и помечтать. Даже как-то хорошо: все вокруг спят, а ты один живёшь по-настоящему. И Оленька спит, а я о ней думаю.

Загадал желание на падающую звезду. Пока она летит, пылающая в небе, я должен успеть произнести слова: "Пусть Оленька будет моей женой!"

Успел. Если это сбудется, я поверю во всё, что угодно. Даже в чёрта, о Боге я уже и не говорю. Я и так верю во что-то могучее, что управляет всем на свете. 

Она ушла. Писать больше не хочется.

____________________________________________

Продолжение следует...