Рапорт акушерки из Освенцима

Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. 

Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости. 

Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки. 

О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут. 

В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными. 

О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации. 

Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное. 

Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий. 

Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша. 

Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле. 

До мая 1943 года все дети, родившиеся в освен-цимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами. 

В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной. 

Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. 

Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц. 

Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди... Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил... она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них. Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года). 

У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка. 

Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то - я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка. 

В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими. Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка. 

Станислава Лещинска 
польская акушерка, узница Освенцима 

Сынок мой перешел в 8-й класс.

7-й закончил без троек (8 пятерок и 9 четверок). Отличником он никогда не был, и я рада, что хотя бы пока у него такие ровные оценки, без особых всплесков и падений. 

Вчера мы с родственниками были на пикнике, и я радовалась, видя ,как сын возится со своим двоюродным братом 2,5 лет и троюродной полуторагодовалой сестрой. Играл с ними, за ручки их водил, присматривал, чтобы не убегали далеко. В этот момент я заметила, как же сильно он вырос...

Агния все еще в Тирасполе. И я очень скучаю по ней. Она тоже скучает по мне, но домой возвращаться не хочет - ей там очень нравится. Ягоды, фрукты, свежий воздух, сухой климат ей, конечно, на пользу.

Мама водит ее на занятия по вокалу. Рассказывала по скайпу, что педагогу нравится с ней заниматься, и как он вострагается тем, что у нее "нет ни одной фальшивой ноты". Сказал, что "вот, если бы пять таких способных детей, то всю остальную группу можно было бы распускать". Еще сказал, что ей обязательно надо заниматься вокалом в Петербурге и необходимо участвовать в конкурсах. Буду искать какую-нибудь студию или, может, в музыкальную школу ее отдать?.. Пока не знаю, но буду серьезно над этим думать...

Совсем некогда писать, но поделиться хочется.

Я третий день не могу прийти в себя... 

Вы ведь знаете, что я работаю заведующей детской библиотекой. И я писала уже, что в нашей ЦБС на протяжении 4 лет проводится профессиональный смотр-конкурс на лучшую библиотеку года. Победителя называют в День профессионального праздника - Общероссийский день библиотек. И, вот, мы стали "Лучшей библиотекой 2013 года" в нашем районе, независимо от результатов он-лайн голосования, в котором мы не победили и которое было весьма условным. 

Что касается нашей победы, то я в шоке, потому как была убеждена, что не видать нам этого звания до тех пор, пока в библиотеке не будет сделан капитальный ремонт. Но, наверное, тем ценнее и победа.

Я не помню, что я говорила какую ерунду, стоя на сцене концертного зала "У Финляндского". Только помню, как начальник отдела культуры передала мне памятную табличку и сказала, что очень рада, что познакомилась со мной незадолго до этого мероприятия. Помню, как директор сказала о том, какие мы скромные. А мы просто не верили, как будто во сне все происходило...

И когда начальник отдела культуры вскрыла конверт, я даже не услышала, как она объявляет нашу "Десятку". Пока мне сотрудницы не сказали: "Ксения Евгеньевна, это ведь мы!"

Вот мы:

Презентовали мне тут на День рождения подарочный сертификат в "Рив Гош", и решила я его вчера отоварить. После работы поехала в Торговый центр, купила то, что хотела и, походив немного по торговому центру, направилась к выходу. Тут я увидела девочку лет десяти. Она сидела на скамейке в середине прохода и горько плакала. Такая худенькая, маленькая, с зализанными назад и собранными в хвостик волосами. Ручонками что-то перебирает, слезки на них капают, сама немного чумазая, видно, что на улице загулялась. 

Я, конечно, мимо пройти не смогла. Остановилась, спрашиваю:

- Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

А она выдаёт мне, как на духу, как будто ждала вопроса:

- Я деньги потеряла!

- Много?

- Две тысячи, - и ещё пуще плачет.

Я спрашиваю:

- Где потеряла?

- В магазине.

- Мама знает? Ты должна была что-то купить?

- Нет, она не знает, что я в магазин пошла. Мне папа дал деньги, чтобы я купила себе то, что захочу. Я хотела купить платье для чаепития в школе, мерила его, мерила, а потом у кассы заметила, что потеряла деньги. Я искала везде, где была, но не нашла. И друг мне помогал искать.

Рядом сидит друг - мальчишка примерно такого же возраста, что и девочка, такой аккуратненький светленький мальчуган. Сидит, кивает, мол, да, везде искали. 

Что сказать девочке, которая потеряла деньги, данные папой на платье?.. Сумма не самая маленькая, тем более для ребёнка. Не каждый взрослый человек смог бы спокойно реагировать на такую ситуацию, а тут девочка, мерившая платье... Конечно, помочь деньгами ей я бы не смогла, да и не стала бы, т.к. считаю, что ребёнку не просто так суждено было пройти этот жизненный урок, выстрадать его, что-то понять, сделать выводы. 

Спрашиваю, как её зовут, она отвечает:

- Лиза. 

- В каком ты классе?

- В пятом.

- У вас уже каникулы? - я хотела хоть как-то её отвлечь.

- Нет, мы ещё будем учиться всю эту неделю.

Я стала успокаивать Лизоньку, говорить ей ласковые слова, гладить по головке с пожеланиями, чтобы эта потеря стала самой большой "трагедией" в её жизни. И если это будет так, то она станет самым счастливым человеком на свете. Говорила о дружбе, о том, как важно, что с ней рядом друг, который помогает и поддерживает её, что скоро лето и каникулы, и это здорово. Говорила, что надо эту неприятность пережить, что со временем всё забудется, а через 50 лет и вовсе не будет иметь никакого значения. Она слушала меня с благодарностью, тихонько так повторяла: "Спасибо...". Напоследок я сказала, что папа тоже будет переживать и обязательно подарит ей на День рождения платье, которое она выбрала сегодня. На что Лизонька ответила, всхлипывая:

- У меня уже был День рождения. 

- Когда?

- 7 мая.

Тут ко мне улыбка прилипла:

- Надо же, - говорю, - у нас с тобой в один день Дни рождения! 

Она аж просияла, и друг заулыбался. 

- Ну, вот, видишь, - говорю, - не зря мы с тобой встретились, будем Дни рождения вместе отмечать! 

Ещё раз погладила её по голове, обняла, попрощалась, вышла из Торгового центра, прошла метров 30 и вернулась обратно. А они всё ещё сидят. Вижу - снова плачет Лизонька, не так горько уже, но слёзки ещё по щекам катятся. Говорю:

- Пойдёмте в "Теремок", я вас блинами угощу.

Скромные такие сидят, говорят, "нет-нет, мы не хотим, спасибо". Я ещё раз переспрашиваю, предлагаю пойти в кафе, но Лиза уже утёрла слёзы, улыбается, и я со спокойной совестью ухожу. 

Минут через 10 выхожу из соседнего корпуса Торгового центра, вижу, как Лиза с другом идут вприпрыжку в сторону жилых домов. Меня увидели, заулыбались, я на ходу спросила, успокоилась ли Лиза. Она просияла и сказала "Да, успокоилась! Мы уже идём домой!"

Такая, вот, история. 

По Агнюшке скучаю))

Сегодня была в "Nikon School" на специальном тренинге по основам управления зеркальной фотокамерой.

Очень понравился преподаватель, молодец парень. Необыкновенно увлекательно рассказывал, так увлекся, что вместо 3 часов говорил 4 и без перерыва, потому что на перерыв никто не пошел. Рассказывал про строение и принцип работы фотоаппарата, про настройки в нем и его возможности.

Теперь думаю, как всё это усвоить? Как запомнить и как научиться применять? 

Решила, что пойду еще раз. Благо, это возможно.

Ну, вот, последняя тетрадь - в ней всего 6 листов...

Самая потрёпанная. Без обложки. С жёлтыми листами. Четыре листа исписаны карандашом и два шариковой ручкой.

Эти записи были сделаны в сентярбе 1971 года, когда мама уехала с группой медучилища в совхоз "Красный октябрь" то ли "на картошку", то ли на сбор каких-то других овощей. И папа вынужден был ждать её в городе, очень скучая по ней. 

Пару слов хочу сказать о маме.

Мама росла и воспитывалась в многодетной семье, где было восемь детей. Она была единственной сестрой среди семи братьев. Как в сказке о Царевне и семи богатырях. Правда, жизнь не всегда была сказкой, ведь по счёту мама была пятым ребёнком, а после неё родились ещё трое мальчишек, воспитывать и ухаживать за которыми бабушке помогала единственная дочь - моя мама. 

Мамина семья всегда была необыкновенно дружной, и это не могло не восхищать отца, который вырос совершенно в другом мире, сильно отличающемся от мира мамы. Всё в её семье его удивляло, умиляло, восхищало. Об этом он также пишет в последней сохранившейся тетради. И приняли его там, как родного. В маминой семье всегда всех так принимали...

Жаль, что папа уничтожил некоторые дневники. Мне ещё больше жаль, чем ему самому. Что в них было? Какие строчки легли на те несохранившиеся страницы? Страдания, терзания, мечты? Наверное. 

Самое интересное, что мама помнит наизусть почти все его записи. Недавно говорили с ней по скайпу, я рассказала ей, как перечитывала дневники, как набирала текст, зачитывала ей некоторые цитаты - юморные или трогательные, а она мне вторит в унисон, а иногда и опережая меня, говоря: "я каждое слово в них наизусть помню!". Удивительно.

Опять недавно она в очередной раз мне рассказала, как произошла их первая встреча.

Нет, она не в лагере была. Это маму - семнадцатилетнюю девушку-медсестру - отец открыл для себя в пионерском лагере. Но первая их встреча произошла намного раньше.

Папа работал в музыкальной школе, а мама, ещё будучи школьницей, некоторое время в ней училась. Как-то раз она сидела в школе за пианино и, стуча по клавишам, подбирала известную в то время песню "Летку-еньку". Мимо открытого настежь кабинета проходил папа, услышал, как она безбожно "врёт" как она подбирает мелодию, подошёл и сказал : "Ну-ка, подвинься!" Она, конечно, встала со стула, а он присел. А потом протренькал по клавишам со словами "вот, так надо!", задорно щёлкнул её по носу и ушёл. 

Вот такая первая встреча за несколько лет до ЗНАКОМСТВА. Мама это помнила, а он её в лагере не узнал...

______________________________________

Запись карандашом:

Сейчас уже жалею, что изорвал последние лагерные записи и первые послелагерные. Отчаяние пошло на убыль и сейчас со стороны довольно чётко видно, что не стоило этого делать. Пусть бы  сохранился этот "плач Ярославны". Всё равно будет больно, всё равно будет тревожно, всё равно буду начеку, как солдат на посту, ибо люблю. И чувство это не ослабевает.

Если бы кто только знал, как я не хочу тебя терять. От одной этой мысли мне становится плохо, и кажется, будто по мне прогулялся электрический ток.

Сегодня ты должна уехать. Там банкет. Там твои родные, твои знакомые. У меня тоже свободный вечер. Наберись я нахальства, и мы были бы опять сегодня вместе.  Но этого не получилось, и мне остаётся только думать о тебе, говорить с тобой на пожелтевшей бумаге при помощи карандаша и самому отвечать за тебя на собственные вопросы.

Не хочу тебя терять. Не могу. Нельзя терять. Страшно.

Как мне хочется предохранить тебя от всех гадостей. Хочу всю жизнь быть твоим поводырём. Ты должна остаться такой же хрупкой и нежной, такой же чистой и честной. У тебя святая одежда, у тебя святое лицо. Я, наверное, всю жизнь буду с трепетом дотрагиваться до тебя, как к чему-то таинственному и прекрасному.

Я хочу написать тебе такую песню, чтобы люди плакали, услышав её, чтобы они бежали к своим любимым и кричали: "Прости за все обиды, за всё горе, муки."

Но мне не хватает слов. Их мало, и они ничтожны по сравнению с тем, чего ты стОишь и чего ты заслуживаешь. Я даже боюсь обидеть тебя убогостью своих мыслей, хотя они и благодарные и восторженные. 

Но я должен написать эту песню. Я должен исписать о тебе тысячи тетрадей. Должен. Ибо, если со мной что-нибудь случится, ты должна знать каждое моё слово. 

Когда я смотрю на тебя, я жалею, что природа меня обделила величайшим даром музыки, поэзии, живописи. В Какую бы музыку и стихи я увёл бы за руку тебя, какими бы красками я наградил бы твои волосы, глаза, губы. Но у меня этого нет. И я об этом жалею. Я об этом очень жалею.

__________________________

Недаром я вертелся сегодня ночью вьном на постели. Бенкетик с убийством. Такое не часто бывает. Дураку не доплатили 9 рублей, и он решил ножом восстановить попранную справедливость. Вгоняет его в совершенно безвинное тело и поворачивает там, внутри, а потом хватает верёвку, убегает в лес и всё-таки, пьяный, вне себя, не вешается. Значит, этот зверь понимал, что себя лишить жизни намного труднее, чем кого-то. Даже расшатанные нервы и водка не помогли ему сделть это единственное, пожалуй, благородное дело в его вонючей жизни.

Даже подобные кошмары не могут отвлечь меня полностью. Постоянные думы о нас с тобой. Что будет дальше? Что ждёт меня? Быть ли мне с тобой, моя Оленька? Столько было неудач, столько падений, ям, ловушек, шишек, синяков, что уже просто не верится в хороший исход. Все свои песни я писал тогда, когда мне было плохо, в пору дремучей безысходной тоски и печали. Поэтому у меня их нет - весёлых и отчаянных. Это был постоянный крик, зов "sos". А сейчас, когда у меня всё хорошо (пока хорошо, трудно поверить в собственное счастье), я теряюсь и прячусь. Неужели мне будут завидовать? Господи, неужели я, радость, счастье - это совместимые вещи? Чёрт возьми, наверное, прав был Блок, когда писал, что только влюблённый имеет право на звание человека. Я меняюсь буквально на глазах. Мне хочется быть лучше, чем есть.

_________________________ 

Сейчас мимо проплыли расклешённые и белые, как простыня, брюки с дурацким смехом, дымящейся сигаретой с плевками и попутным матом. Всё успокоилось. Берега улицы опять очистились от мусора. Можно и подумать. Неудобно получилось. Мне давно уже было пора уйти. А я, осёл, сижу и надоедаю Оле, маме. Совсем незаметно пролетело время. Володе пора спать, а он из-за "каменного гостя" не может зайти в комнату и лечь. Иду и кляну себя за тупость, назойливость. Стыдно становится.

У меня просто глаза на лоб лезут от этой непосредственности, простоты, искренности, которая царит в Олином доме. Шумно, весело и здорово. Это и есть настоящая семья, семья в полном смысле этого слова: добрая, счастливая. И кажется, будто они сами не замечают этого, не знают, что они самые счастливые. Зато замечают другие. К ним тянутся люди, как измученные путники к спасительному огоньку вдали. Поневоле пожалеешь, что у тебя было не так. 

Натянутость в отношениях, полуискренность, полурадость моего детства шевелится украдкой на губах, туманит глаза. Видно, мои родители просто не умели так жить. Может, и хотели, но не умели. Остаётся об этом только жалеть. И не повторять их в этом. Ты сегодня, Оленька, удивилась, услышав, что я никогда в жизни не называл родителей на "ты". Я и сам не перестаю удивляться этой странности, которая на всю жизнь лишила меня права быть другом собственных родителей. Грустно всё это, Оленька. Грустно. Но зато я тебя люблю. И с этим словом ложусь спать.

_____________________________

То ли я чокнутый, то ли нервный. Сам не понимаю. Просыпаюсь утром и вижу свою мордягу в слезах, подушка тоже влажная от сентиментальных капель. Сначала ничего не соображу, а потом вспоминаю. Оказывается, во сне я навсегда разругался с Олей. Снится разная ерунда. Отчего? Почему? То ли слишком много думаю об Оле, то ли потому, что уже забыл, когда последний раз протекали глаза. А, может, и не то и не другое. А просто тревога. Тревога, которая не даёт покоя даже ночью. Вот, какая у меня любовь. Всё с примесями, да притом странными. Неужели все так любят?

__________________________

Окончание здесь