Сирия-Иордания-11
Мусульманская пятница
Утром была пятница. Старый город, в котором мы жили, вымер. Лавки наглухо закрыты ставнями. Лишь одинокий ребенок терся у стены со странной вывеской на русском «О. дежда любви». В пятницу правоверные мусульмане не работают, не торгуют, только молятся.
Мы лениво бродили по цитадели Алеппо, превращенной в развалины: мечеть, бани, вход в подземелья. Большая часть крепости уходит под землю, в кромешную темноту многоярусных подвалов. Там-то и обитал 16 лет неугомонный вредитель Рено де Шатильон.
Нур ад-Дин, предшественник Салах ад-Дина, первым решил объединить разрозненные группы мусульман Ближнего Востока. Из Европы подтягивались все новые полчища диких франков и двигались крестовым походом на Иерусалим.
Под их натиском пала Антиохия, покорился Дамаск. Необходимо было срочно собрать мусульман в единую армию и дать отпор чужакам. Алеппо (для арабов он был и остается Халеб), крупнейший пункт Великого шелкового пути, решено было сделать одним из центров сопротивления.
Здесь, на крутом холме, где до этого поочередно высились арамейские и хеттские храмы, античный акрополь, византийские церкви, появилась белокаменная цитадель с куполами минаретов. И действительно, Халеб, Хама, Хомс – сегодня крупные города Сирии – стали той чертой, которую никогда не пересекли крестоносцы.
Круглую площадь перед цитаделью палило полуденное солнце. Мы лениво попивали чай в тени тентов и разглядывали прохожих. Запыхавшийся Самер из магазина «Себастьян» налетел как ветер, упал за наш стол, махнул официанту: «Чая! Внесите девочкам в счет», - и улыбнулся непосредственной детской улыбкой: «Как жаль, что вы уже были в цитадели – я мог бы рассказать много интересного. Хо-хо! Но, как говорит мой бой-френд, мы все же погуляем?»
Ирина предпочла познавательную прогулку с голубоватым арабом, а меня «наш арабский муж» проводил в хаммам.
Хлопок тяжелой двери выключил суматошный шум улицы. По каменным ступеням я спустилась в мраморный зал. Старушка, одетая как монахиня, замерла в поклоне. За ее спиной тихо журчал фонтан, жалась и хихикала стайка босых девочек. Толстая полуголая арабка с сигаретой в зубах цыкнула на детей и проводила меня в темную нишу, застланную коврами.
Шлепанье босых ног, и младшая из девочек заглянула в нишу: «Мадам! Идем, идем!», - прильнула щекой к моему животу: «Мадам джамиля, красивая», - схватила за руку и, смеясь, потащила за собой по полутемным узким коридорам.
Где-то впереди слышалось шлепанье других детских ног и смех. Из-за угла высунулась черноглазая рожица: «Мадам, о’кей?» - и снова исчезла.
Коридор привел в низкую залу, наполненную водой. В бассейне царил полумрак, тихо покачивалась зеленая вода. «Мадам!» - три девочки обступили меня, стянули простыню, распустили волосы и подтолкнули к воде. Следом, подняв столб брызг, нырнули сами.
Тихие всплески, щебетанье и смех маленьких наяд – Балы, Ходи и проказницы Ясмин. Мы кружили хороводы, разучивали восточные танцы под ритмичные хлопки, лежали, плавно покачиваясь, на воде.
Пройдя все этапы хаммамного купания, я отдыхала у тихого фонтана. В мраморный зал с улицы спустились две женщины, закутанные до самых глаз в черное. Шумные объятия, поцелуи, взрывы смеха. Перебивая друг друга, они сыпали новостями, на ходу разматывали хиджабы, снимали бесформенные пальто. Оставшись в платьях, тетки уселись в кружок, достали из сумочек каждая свою пачку сигарет и принялись смолить.
Алеппо так и остался для нас полутемными норами рынка, открытым кафе перед цитаделью, площадью с часовой башней да новой торговой улицей с кричащими зазывалами: «Хамсин! Хамсин!» (все по 50).
«Муж» отслеживал и пресекал любой наш шаг. Даже национальное шоу, по его словам, начиналось за полночь и заканчивалось чуть ли не оргией. Он возил нас по магазинам, кормил в ресторане, задумчиво смотрел, а под столом сжимал мои пальцы.
Уже в Москве мы узнали: на следующий день после нашего отъезда на той самой площади с часами, где мы любили бродить вечером, были повешены четверо отморозков. Несколько месяцев они косили из автоматов мирных жителей на улицах Алеппо. Дико было видеть на фото около знакомого универмага с русской вывеской «ЦУМ» и башенных часов виселицу. На ней понуро качаются обритые наголо мальчишки в белых саванах.
И те же часы, те же пальмы, день спустя:
