нашего первенца я родила удивительными, эйфорическими родами. не знаю, чем я удружила мирозданию, за годы ли бесплодия мне подогналась такая конская компенсация, но первые роды мои были праздник, именины души. я очень рада, честно говоря, что рожала сама, и макс не был тому свидетелем. каким-то внутренним наитием, ещё не зная, что мне предстоит, я почувствовала, что его присутствие не позволит мне по-настоящему вникнуть в то, что я тогда испытала.
старший наследник идей моих, отродясь напористый, резкий чувак, с первых минут подготовки к своей самостоятельной, отстыкованной от комфортабельного материнского чрева жизни решил не жевать соплю и сразу выдал мне хорошее раскрытие, активную родовую и схватки каждые полторы минуты. примчавшись на кипеше в роддом и поняв, что никакого ахтунга моя персона, равно как и её состояние в медицинских кругах не вызывает, я расслабилась и несколько часов ещё слонялась по роддому, болтала с охраной, докучала продавщице ларька и фармацевту местной аптеки и, периодически ойкая и хватаясь за живот, целовалась с максом на лестнице. за этим благородным занятием нас и застукала искавшая меня по всем этажам дежурная акушерка, пенделями запинав в родблок с криками: тебе рожать пора, а ты тут шляешься неизвестно где.
прямо за порогом родблока у меня отошли воды, потом я со скуки подремала ещё часок, периодически вываливаясь из сна на усиливающихся схватках, вплоть до самого финального, от силы 20-минутного, но всё равно невыносимого и омерзительного акта этой 6-часовой, остросюжетной постановки.
сквозь изнурительные потуги 10-бальными, окситоциновыми волнами, заливающими меня по уши бескрайним морем любви, нежности и восторга, било ощущение точки отсчёта координат всей моей жизни, как будто всё в ней в тот момент поделилось на до и после. и это ощущение само, без единого миллиграмма обезбола и стимуляции одной только силой своей и мощью отвлекало от немыслимой, животной боли, подобной которой я не испытывала никогда. по сути боль была лишь торжественным фоном чему-то дохрена монументальному и грандиозному, навсегда входящему в мою жизнь.
тот фейерверк ощущений я помню до сих пор в деталях. долго ещё он не давал мне покоя. помню, месяца через полтора я подвозила куда-то маму и ляпнула ей, что мечтаю пережить роды снова. она повернулась в мою сторону в недоумении и переспросила:
– ребёнка ещё одного хочешь родить?
– просто роды хочу, ещё одни роды.
мама долго смотрела на меня выразительным взглядом и заключила, что я ненормальная.
оно и понятно – дети ей дались тяжело.
* * *
но всё имеет свою цену, и, пропорхав по роддому в блаженном опьянении первые трое суток своего материнства, буквально наутро перед выпиской я провалилась в бездонную дофаминовую яму.
передо мной в кювезе спал долгожданный сын, рядом на пеленальном столике приготовлен был нежно-кремовый костюмчик с вышитой на груди машинкой, смешная, ушастая шапочка, пушистое, невесомое одеяльце, окантованное белым кружевом. я выбирала это приданное с такой любовью. с любовью стирала. бережно отглаживала кружево, с трепетом прислушиваясь к пиночкам…
и вот теперь я смотрела на трогательные вещички, на новорожденного сашу и… не чувствовала ничего. ни любви. ни нежности. ни восторга. только отрешённость и равнодушие. сверху на этот тяжеленный фундамент липким слоем ложился страх, что я вообще больше не смогу включиться. стыд, что привела на свет человека, к которому даже любви не испытываю. и полная, полная растерянность.
правильно ли я поступила? нужно ли вообще мне было иметь детей? может бодливой корове не зря не давали рогов…
я плохо помню свою унылую выписку, был унылый южно-январский день, я прилежно отстояла унылую фотосессию, уныло поспешила загрузиться в машину, ссылаясь на то, что ребёнку холодно, на самом деле в тайне надеясь, что родные стены помогут обрести равновесие. но видимо за несколько недель жизни в только недавно достроенном семейном гнезде стены ещё не успели как следует со мной породниться, потому что дома в моём состоянии не изменилось ни-че-го.
ни в тот день.
ни на следующий.
ни днём позже.
полнейший ступор.
я вставала к сыну по ночам. ухаживала днём. кормила. пеленала. купала. укачивала, когда он плакал. массировала животик. меняла памперсы. я всё делала и ни от чего не отлынивала. не жаловалась. ничего не просила (просить никогда не было в моём характере, особенно в молодости). молча и безропотно делала то, что должна.
но хотелось только лежать и смотреть в стену. только лежать. только в стену.
скорее всего, именно так молодая мать проваливается в послеродовую депрессию, и с большой долей вероятности меня тоже ожидала эта участь, если бы на излёте второго дня моих мучений наша семейная динамика не изменилась полностью. макс что-то почувствовал. я не знаю, что. он мне ничего не сказал.
он просто стал забирать у меня сына. приносил кормить, клал рядом, целовал меня в лоб, в губы и уходил. после сразу забирал. тусил с ним где-то в доме. вставал ночью. менял памперсы, переодевал. укачивал, гулял. потом снова приносил кормить и снова уносил. готовил какую-то спартанскую, мужскую еду. звал меня есть. тихо, спокойно, просто. без обсуждений, без вопросов. без претензий.
так прошла неделя. почти всё это время я лежала в кровати, практически не вставая, мучаясь чувством вины и периодически проваливаясь в длинный, глубокий, тёмный сон.
* * *
годами позже, уже после твоей смерти я нашла у тебя в вещах флешку с нашей старой мыльницы. вся она до отказа была забита фотографиями.
фотографиями первой недели твоего отцовства.
это были не милые, няшные селфи с малышом. ни одна женщина не додумалась бы до таких ржачных фото со своим новорожденным.
орущий саша на руках у орущего папы.
саша, круглыми и удивлёнными как у всех новорожденных глазами изучающий бухгалтерские ведомости нашего предприятия, рядом с озабоченно беседующим по мобильному телефону папой.
наряженный в тигровый комбинезончик саша в засаде из кустов поставленного перед диваном фикуса.
спящий в коляске саша, а рядом с его личиком огромный, мужской кулак, торчащий из-под чехла люльки.
десятки фотографий. я даже не представляю, как ты извернулся, чтобы сделать некоторые из них. в фокусе и не с заваленным горизонтом. мыльницей. без фронтальной камеры. без селфи-палки. просто на вытянутой руке.
я посмотрела их всего один раз, когда сгружала архивы на винчестер. не хочу больше. но это дохрена шикарные фотографии.
* * *
спустя неделю неприлично ранним утром я проснулась от сашиного кряхтения. перед тем как зареветь, он обычно кряхтел и ворочался. это почти всегда позволяло не доводить до голодного плача.
было ещё темно, ты спал, я встала, взяла сашеньку на руки и потихоньку легла с ним. под сашино удовлетворённое причмокивание я прислушивалась к ощущениям в собственном теле и рассматривала его засыпанное пунцовыми прыщами личико. в тот момент неожиданным, резким ударом, практически с болью в висках меня вдруг накрыло, что ничего прекраснее этой прыщавой моськи я в жизни не видела. за этим осознанием пришли слёзы.
я не сразу заметила, что ты уже не спишь.
ты хотел по обыкновению забрать сашу, но я не дала. обнимала его, спящего, и плакала над ним почти час. потом был сумбур с завтраком, я снова покормила сашу и пошла с ним гулять. безапелляционно и нагло, с апломбом, достойным лучшего применения, я в тот же день задвинула тебя на родительскую галёрку, взяв на себя львиную долю ухода за сыном и без зазрения совести попирая твой наработанный за ту неделю, практический опыт. а ты, позволив спокойно и в свой срок вновь наполниться моему морю любви, щедро уступил мне эту роль, не оспаривая мой невесть на каких заслугах отросший авторитет и ни разу не напомнив ни тогда, ни позже, что мать у него в ту первую неделю был новосельцев.
в тот день ты наконец провалялся в кровати почти всё утро, в обед поел наскоро приготовленного мной, нажористого домашнего и усвистал на работу. а уже в начале второго месяца повёз группу на фрирайд почти на 2 недели.
* * *
позже, через годы я прочитала о 40 днях тишины – своего рода четвёртом триместре беременности, когда женский организм приходит в себя после родов: происходит инволюция матки, заживают разрывы, приходят в норму прогестерон и эстроген, прибывает пролактин, устанавливается стабильная лактация. в это время женщине бесконечно нужны отдых, сон и забота. спокойная, размеренная обстановка. тишина. любовь.
в традициях некоторых народов даже существовала практика поселять в семье с новорожденным молоденькую, незамужнюю родственницу мужа, которая могла бы готовить, убирать, стирать и быть на подхвате с младенцем, чтобы не только освободить недавно родившую женщину от хлопот по хозяйству, но и самой знакомиться с тонкостями раннего материнства. считалось, что это не просто бытовая помощь. это долгосрочная инвестиция в здоровье женщины, в здоровье её последующих детей.
нам не понадобились эти 40 дней. мне и нашим будущим детям вполне хватило недели. с тобой, утёс мой, великан…
и никогда, ни разу за всю нашу короткую и яркую совместную жизнь мы не возвращались к этой неделе. не вспоминали, не обсуждали, не делились ощущениями. я так и не спросила тебя, как ты принял то решение, что увидел тогда, что было у тебя на душе.
сердился ли на меня?
считал ли слабой?
недоумевал?
жалел?...
но когда было разговаривать, когда вспоминать? работа, быт, дети маленькие. всё дела-дела, то трусы порвутся, то сахар закончится. некогда. вот подрастут пацаны, мы замедлим бег, сядем в библиотеку у камина или на качельку под яблоней, возьмёмся за руки и, свесив ножки вниз, обо всём поговорим.
успеем. всё будет.
* * *
не успели…
* * *
сегодня исполняется 16 лет, как мы не успели. уже 16 лет, целая жизнь нашего младшего сына.
и там такой список.
долюбить.
доцеловать.
договорить.
дозреть друг с другом рядом.
вдвоём воспитать сыновей.
синхронно замедлить бег.
вместе поседеть.
или хотя бы попрощаться.
мне сложно сказать, я уже и сама не понимаю, скорее всего из-за этого чёртова не успели, из-за того, что всё случилось так рано, так внезапно, так неоправданно больно, так жестоко и непоправимо, я тебя не отпустила, не отпускаю и не отпущу никогда. наверное, сейчас, через годы эта мёртвая хватка стала уже частью меня, моего нутра, она не про боль уже и не про горе – это такой формат совместной жизни, такая семейная паттерна, такая нормальность, зона комфорта, которую я сама себе выстроила. моя голограмма. дом твой, семья с тобой, вот твоя мама, вот твои дети, все твои дети, я жена. да, гулящая. но твоя. держу, держусь, рассказываю, как прошёл день, задаю вопросы, сама придумываю на них ответы, обращаюсь, когда очень хорошо, и когда очень плохо, помню, скучаю, люблю.
и пишу, я много пишу сейчас, и да будет так dum spiro.
я хочу, чтобы кто-нибудь из наших потомков нашёл однажды эти истории на допотопном винчестере шебутной прабабки ани, прочитал бы залпом за ночь и улыбнулся светло.
а мы бы с тобой сидели на облачке, держались наконец-то за руки и, свесив ножки вниз, друг другу говорили, что всё не зря.