Родился Санька страшненьким.
Фиолетовый, с крошечными щелочками глаз из-под припухших век, с лягушачьим ртом и огромным носом. И весь сморщенный. Этакий маленький старикашечка лет ста пятидесяти,
Его тонкие конечности жили своей собственной жизнью и норовили взлететь каждый раз, едва я разматывала пеленку.
С любопытством естествоиспытателя я разглядывала это нелепое существо и удивлялась, что красивого находили соседки по палате в своих младенцах, которые были явно еще страшнее Саньки.
Дома,- а я жила тогда на квартире актрисы Людмилы,- нас ждала кроватка,- подарок от театра. Наши мужчины ловко ее собрали, не переставляя удивляться, как можно спать так сладко при том шуме и галдеже, который они создавали, разбираясь с конструктором и при этом стараясь не сесть друг другу на голову в моих нескольких квадратных метрах. Но Санька, видимо, так сильно устал при появлении на свет, что сразу начал спать. И не переставал даже во время кормлений.
Потом быстренько отметили праздничным ужином на кухне появление нового человека и тихо, как-то по-подпольному скоропостижно разошлись: снова требовалось кормить нового человека.
Осталась только Людмила. С гитарой.
Сидя в углу на табурете, она тихо напевала какую-то мелодию без слов.
- Знаешь, - потянуло меня под музыку на кухонную философию, после разглядывания заспанной нелепой рожицы, - я тут подумала... а может, вот такая внешность при рождении - это единственная возможность увидеть маме своего ребенка глубоким старцем?.
- Кто знает,- в тон мне задумчиво ответила Людмила.- может, и правда. А может, у него и ум сейчас, как у старичка, вот только сказать ничего не может...Потому как нечем.
Санька вдруг оторвался от груди и как-то по-Мефистофелевски, глубокомысленно засмеялся,- прямо захохотал, - долго и беззвучно...
- Да ну вас,- сказала Людмила, откладывая гитару в сторону,- мне даже как-то не по себе стало,- и ушла.
У меня же сбежать не получилось, и я осталась кормить маленького старичка в цветастой пеленке, с испугом косясь на его хитрую умиротворенную физиономию.
