Нашей маме,- как и любой другой, конечно,- очень хотелось приобщить нас с братом к чему-нибудь высокому.
Мое желание ходить в авиамодельный кружок хоть и имело отношение к высоте,- но не учитывалось.
И она купила мне скрипку.

- Дорогая моя баб-ця
Подарила мене скрип-цю...- старательно выводила я смычком. Ни о каком искусстве при таком отношении, понятно, и речи быть не могло.
А брат мой увлекся к тому времени ударными. Он ходил и выстукивал различные наборы дроби на всем, что попадалось под руку.

Вот ему-то и пришла в голову идея объединить наши умения и способности в один концерт.

Готовились мы основательно. Действо решено было устроить на балконе - так нам
казалось, что соседи за стенками не услышат наш "капустник", или же его
звуковое воздействие будет сведено к минимуму.

Балкон выходил в небольшой сад, за которым, параллельно дому, шел глухой забор из ракушечника. Справа за садом были гаражи, а слева - задняя стенка нашего магазина, дублированная ящиками. То есть, звуковая изоляция - полная. Как нам казалось.

Брат притащил на балкон разного размера кастрюльки, сковородку и банки. К
этой конструкции прилагались поварешка, большая серебряная ложка и маленькая
табуреточка.
Мне полагалось покорять публику стоя.

- Дорогая моя баб-ця...- вступила я, а брат тут же проаккомпанировал на кастрюле.
И, для звучности, добавил банки.
Мне показалось, что скрипку совсем не слышно, и я изо всех сил начала пилить
струны смычком. Но сковородка была громче.

Минут десять мы старательно долбили и пилили свои инструменты,
пока сквозь мощную какофонию не прорвались какие-то посторонние звуки.

Несколько секунд мы сидели совершенно глухие и, как двое контуженых, недоуменно глазели друг на друга.
- .....ма посходили совсем! - донеслось откуда-то, как сквозь вату. - Сосед на
балконе через два окна страшно жестикулировал.
Мы огляделись. Вот никогда бы не подумала, что в обычные летние будни так много людей сидит дома. Сердитых людей.
Вдруг сосед перестал жестикулировать и засмотрелся куда-то вниз. А вскоре все лица, до этого повернутые к нам, тоже смотрели на что-то, что происходило внизу. Видимо, не менее интересное, чем то, что мы только что натворили.
Синхронно и почти с опаской, как два нашаливших близнеца, мы посмотрели через перила.

Сержик, Сгинька, Мурка и Одноглазка составили лишь небольшую часть огромной группы кошачьих разных пород, расцветок и размеров, сидящих внизу. И все они смотрели, задрав усатые морды, на наш балкон.
Откуда взялись все эти кошки, и когда успели сбежаться к нашему балкону - до сих пор не понятно. Но то, что концерт им понравился,- было несомненно. И они явно не желали расходиться, ожидая продолжения.

- Кина не будет,- сказал им мой брат и понуро побрел с поварешкой в комнату. Он
понимал,что ему, как старшему, от мамы достанется намного больше.

Два положительных момента в нашем выступлении все же были: во-первых,мама оставила свои попытки сделать из меня музыканта. А во-вторых, если я все же когда-нибудь вынуждена буду перепрофилироваться, я точно знаю, где искать благодарную аудиторию.

Родился Санька страшненьким.

Фиолетовый, с крошечными щелочками глаз из-под припухших век, с лягушачьим ртом и огромным носом. И весь сморщенный. Этакий маленький старикашечка лет ста пятидесяти,
Его тонкие конечности жили своей собственной жизнью и норовили взлететь каждый раз, едва я разматывала пеленку.

С любопытством естествоиспытателя я разглядывала это нелепое существо и удивлялась, что красивого находили соседки по палате в своих младенцах, которые были явно еще страшнее Саньки.

Дома,- а я жила тогда на квартире актрисы Людмилы,- нас ждала кроватка,- подарок от театра. Наши мужчины ловко ее собрали, не переставляя удивляться, как можно спать так сладко при том шуме и галдеже, который они создавали, разбираясь с конструктором и при этом стараясь не сесть друг другу на голову в моих нескольких квадратных метрах. Но Санька, видимо, так сильно устал при появлении на свет, что сразу начал спать. И не переставал даже во время кормлений.

Потом быстренько отметили праздничным ужином на кухне появление нового человека и тихо, как-то по-подпольному скоропостижно разошлись: снова требовалось кормить нового человека.

Осталась только Людмила. С гитарой.
Сидя в углу на табурете, она тихо напевала какую-то мелодию без слов.
- Знаешь, - потянуло меня под музыку на кухонную философию, после разглядывания заспанной нелепой рожицы, - я тут подумала... а может, вот такая внешность при рождении - это единственная возможность увидеть маме своего ребенка глубоким старцем?.
- Кто знает,- в тон мне задумчиво ответила Людмила.- может, и правда. А может, у него и ум сейчас, как у старичка, вот только сказать ничего не может...Потому как нечем.

Санька вдруг оторвался от груди и как-то по-Мефистофелевски, глубокомысленно засмеялся,- прямо захохотал, - долго и беззвучно...

- Да ну вас,- сказала Людмила, откладывая гитару в сторону,- мне даже как-то не по себе стало,- и ушла.
У меня же сбежать не получилось, и я осталась кормить маленького старичка в цветастой пеленке, с испугом косясь на его хитрую умиротворенную физиономию.

Только чур - мужчинам дальше не читать.
Потому как вам совсем не обязательно знать, где женщины рожают иногда вас и ваших детей.

- Кажется, началось! - это неизбежно, как гагаринское "Поехали!"
Людмила,актриса нашего театра, у которой я жила на квартире, вызвала скорую и
через полчаса я уже "покоилась" в приемном покое. Встретили меня очень тепло:
- Вы из театра? Нам директор уже звонил по поводу Вас.

Людмила заранее меня предупредила:
- Не пугайся, там стерильное белье, поэтому оно выглядит очень грязным.

Логику я не поняла, но приняла к сведению. И все равно испугалась, когда пришлось надеть
на себя рубашку, которая выглядела так, словно ее сначала замочили в чае, а потом
усугубили некоторые пятна пакетиками с заваркой.
Хотя, если честно, когда "началось", то в принципе, становится все равно, во что тебя
переоденут. Лишь бы скорее "закончилось".

Но вот с этим, оказывается, у некоторых происходит серьезная загвоздка.

В нашем деревянном двухэтажном роддоме "предродовая" находилась на первом этаже.
В палате стояло штук шесть кроватей с настоящими "ночными вазами" под ними.
- Никаких туалетов!- категорично заявила мне санитарка,- чтоб ребенка не потерять.

Я испуганно присела на краешек кровати. С разных концов палаты доносились стоны
и причитания типа:
- Да чтоб я еще раз!...Приеду домой, кирпичами там все заложу, пусть только сунется!
Девушка с соседней койки сползла со стонами вниз и присела на горшок, как наседка
на корзину.
Тут же вошел доктор, словно ждал за дверью этого момента и обратился к ней:
- Ну что, все? Не торопись, я подожду...
- А теперь пойдем, я тебя посмотрю.

В палату заглянула санитарка:
- Тишкина? - на выход.
Я вышла.
- А Вы правда художник? Ой, Ириночка, помогите нам пожалуйста! Нам бы газету к 1Мая
сделать! А то у нас никак не получается!

На столе уже лежали два листа ватмана и краски с кистями.

Когда начиналась схватка, я замирала на стуле и ждала, пока отпустит. Затем снова
склонялась над газетой.
Вот так, между схватками, и родился очередной шедевр настенного творчества.

После чего всем стало ясно, что вот уже - точно пора - и меня повели в родовую.

Стол, на который полагалось взобраться, был высоковат даже для меня не в положении.
Потому самое большое, что я смогла сделать после команды "ложись!" - это подержаться
за краешек. Доктор вздохнул и санитарка принесла табуретку, на которую тоже сначала
надо было взгромоздиться.
Наконец, я благополучно водрузилась на стол. Но видимо, так устала, что пропало
всякое желание рожать. Хотя схватки при этом остались.
- Ну миленькая, ну давай, тужься,- уговаривала меня замечательная акушерка тетя
Маша.
Я стискивала зубы, мне вытирали бинтиками лоб, но все равно ничего не помогало.
- Только не закрывай глаза!- уговаривал меня почему-то доктор.
Продолжалось это уговаривание несколько часов. Спасибо тете Маше за ее поистине
ангельское терпение.
У бедного доктора оно все же лопнуло.
Он махнул рукой и вышел.

Тогда мед.персонал, находящийся в родовой, как-то оживился, все начали что-то делать:
акушерка положила руки мне на живот и как-то сильно, но при этом мягко и плавно стала
давить, санитарка загремела шприцами, я услышала, что показалась головка, тут же мне
в вену воткнули шприц и приказали работать кулаком - и буквально через минуту все
и закончилось: я услышала, что - мальчик. После чего малыша отшлепали - и наконец,
раздался не то, чтобы крик, но какое-то обиженное кряхтение.
Ребенка засунули под кран, где он все же повысил голос.

Тут все обрадовались, выдохнули и показали мне нечто среднее между баклажаном и
ребенком,и предъявили, как законному владельцу новоявленного чуда, парное количество
всех конечностей, и не парное - головы и прочего. После чего новоявленный на Свет
был благополучно спеленован и уложен приходить в себя.
Мне же положили на живот грелку со льдом - и все ушли отдыхать.

Была ночь на 20 апреля 1986 года...

Ненавижу ложь и людей, которые лгут.

Нет, когда говоришь больному, который и сегодня, как и вчера - из рук вон плохо

:- Ты сегодня прекрасно выглядишь! - это не ложь, это моральная поддержка.Когда говоришь очень чувствительной маме, что идешь в поход с друзьями, а сама одна, с рюкзаком, в неизвестность,- это тоже не ложь, а попытка сберечь мамины нервы.

Когда просто лгут, чтоб соврать,- это противно. Но - когда лгут, потому что солгали уже один раз, и, попав в это болото, лгут дальше и дальше,- потому что уже стыдно признаться и сказать правду, потому что ложь засасывает, - это уже как болезнь.

Девочка, которая однажды, в порыве чувств, выдала мой стих за свой,- вызвала бы у меня только жалость. Но, продолжая не только лгать, но и писать мне,- МНЕ! - что мой стих - не мой,- уже вызывает стойкое отвращение. Ее мелкая душонка погрязла во лжи, а она не только не замечает этого, но и пытается заляпать грязью тех, у кого ворует...

я в шоке...