Одна милая девушка, Агнес, была невестой веселого, молодого, простого, влюбленного парня. Вся их жизнь была песни да радости.
"Мы обручились с жизнью беззаботной;
Со счастьем обвенчались!"
И вот за час до свадебного корабля, который должен был их увезти из мрачного северного угла, где происходило действие (норвежская горная деревня), Агнес и ее жених становятся свидетелями сцены, как бедная крестьянка прибегает в деревню, и рассказывает, что ее семья голодает, и не в силах выдержать вида голодных мук, ее муж своими руками прикончил их ребенка.
"Иссохла грудь моя... ни Бог, ни люди
Не помогли... и мучился мой младший,
Голодной смертью умирая... Муж
Не снес его страданий и... прикончил!
...Когда же понял.
Что сделал он, в отчаянье пришел
И руки поднял на себя... Теперь
Не может жить и умереть не смеет...
Лежит, обняв малютку, и взывает
К лукавому."
"Смотри, как фьорд разбушевался, -- страсть!
Кипит, бурлит, клокочет, брызжет пеной!"
Только угрюмый сельский священник по имени Бранд идет, смело садится в лодку и отвязывает парус. Все понимают, что он сейчас погибнет, тк невозможно править рулем и парусом и отливаться (вычерпывать воду) одному, да еще в такую непогоду. И тут Агнес, восхитившись его отвагой, обращается к своему любимому, ожидая, что он пойдет на помощь - с Брандом - крестьянке:
"Иди! Я эту жертву принесу охотно.
Упорно в землю до сих пор смотрела, --
Теперь глазам моим открылось небо".
Но жених трусит, и тогда она бросает его, бежит и сама садится к Бранду в лодку. Они уплывают.
Жених пытается потом вернуть ее, рассказывает (правду), что Бранд суров и строг, и что ее не ждет с ним счастье, но она отказывается покинуть Бранда.
Так начинается их история. Вернее, так судьба Агнес оказывается связана (причащена) к судьбе и к борьбе сурового непреклонного священника Бранда, в котором нет снисхождения к человеческим слабостям.
Они женятся. Через год у них рождается сын, Альф, которого они оба обожают, души в нем не чают. Но малыш слабеет день ото дня, и доктор велит им переехать в более теплое и солнечное место.
Но Бранд не желает бросить свой угрюмый приход, и Агнес подчиняется. Дальше грустно, убираю под кат. 
"Найти похуже,
Как видно, места не могли себе!
Здесь вечный сумрак, ветер, сырость, холод;
Насквозь и тело леденит и душу!"...
Здесь солнца нет,
Здесь ветер, как на полюсе, пронзает
Насквозь: здесь стелется густой туман.
Еще одна зима в таких условьях,
И нежный ваш цветок совсем завянет.
Спасти его хотите -- прочь отсюда,
И чем скорей, тем лучше; завтра ж!"
Да, они пожертвовали своим любимым малышом, сыном, своим любимым Альфом, который не выдержал тягот жизни в северной дыре (ведь Брандт отказался бросить свой приход, где желал нести свет в массы), а потом умерла и сама Агнес, обретя , правда, просветление перед концом, и вроде как и смерть ее, и просветление ее, были благодаря мужу.
Это вот очень грустное и сильное место, как Агнес страдает по-матерински, все рассматривает вещички малыша, все вспоминает как еще в прошлый сочельник он еще был с нею и радовался елке, наряженной игрушками.
"Вот тут перед окном поставлю свечи.
Ловил ручонками своими он
В сочельник прошлый эти огоньки...
Здоровый был, веселый... Все тянулся
Он к ним, малютка; спрашивал меня,
Не солнышко ли это.
Пусть льется
В окошко свет и озаряет... место,
Где он теперь. И пусть он сам оттуда
Глядит на огоньки родного дома,
Любуется рождественским убранством...
Но стекла запотели...
...Если б я ставни открыла сейчас,
Хлынул бы свет, отгоняя
Ужасы ночи и тьму от его
Темной, холодной постели...
Нет, он не там в этот вечер святой!
Детский ведь праздник сегодня;
Верно, позволили выйти ему.
Может быть, там, под окошком
Темным, закрытым, стоит мальчуган,
Тянется стукнуть и вызвать меня...
Плач мне послышался детский!..
Альф мой, не знаю, что делать, как быть!
Заперто все, и не смет
Мать отворить, раз отец не велел..."
Но муж входит, велит ей отдать одежки сына (последнее сокровище, что ей осталось) нищей цыганке, велит стать над чувствами, отбрсить горькое заигрыванье с тоскою (индульгирование, сказал бы Дон Хуан): "Вечно она над могилой / Мыслями вьется, играет с тоской". И .... у нее получается!
Не сразу! ей трудно, немыслимо трудно. Она говорит:
"О, где же требованьям, Бранд, конец?
Душа устала... опустила крылья.
...Но принесла
Я в жертву все, что лишь имела только.
Б р а н д (качая головой)
За жертвой той должны идти другие.
А г н е с (горько улыбаясь)
Так требуй, если есть что взять с меня.
Б р а н д
Давай!
Агнес:
Бери! Но что возьмешь ты с нищей?
Б р а н д
Твою тоску, твои воспоминанья
И наслажденье горькое печалью."
Как это сильно, как просто, вот это "ДАВАЙ!" в ответ на горькое рыданье отчаянья: что же еще взять с нищей, ну возьми, если есть что... А он ей: давай!
Давай свое эго.
И вот она прозрела.
"Рассеялся мрак! И с груди
Она вдруг ясно осознает, что сын ее жив, он с богом, они свидятся, и она говорит, что у нее спал груз, с ног сняли "свинцовые гири будней", она освободилась. Она даже говорит, что
- Ужаса бремя скатилось!"
"Сила и власть мне была бы дана,
Слова бы я не сказала.
Чтобы назад Альфа к нам возвратить!"
Хорошо описано просветление. В нем человек не теряет личность, а теряет эго, и оказывается, что это были разные вещи.
Вскоре Агнес умирает, точно как, мне вспомнилось, было в стихах, которые я сочинила подростком: (разговор с духом):
"...только будь осторожен ты, зная,
там, где ты,чувства так велики,
что от счастия я умирая,
здесь смогу только жить от тоски."
Освободившись, остаться в земной жизни, удержаться тут тяжело, вес больше не придавливает к земле.
Овдовев, Бранд теряет все, что любил, но старается дать все, что может, прихожанам. Сносит старый и на свои деньги строит новый храм. И дальше все как по Библии - сначала народ с воплями восторга идет за ним, но быстро устает, начинает требовать наград, манны и комфорта, и вскоре побивает Бранда камнями и возвращается в свое ярмо.(я не представляю себе, как и что могло бы быть иначе - куда Бранд вел их? Чем бы он их кормил? Чем бы это отличалось от того, от чего они ушли? разве что замерзнуть в горах.. но массовые сектантские суициды не кажутся мне оптимальным выбором;).
Но ближе к книге.
Как и Пер Гюнт (которого я обсуждала по ссылке и который , оказывается, является частью дилогии, второй книгой после Бранда), тронуло, наполнило эти дни, пока читала, смыслом. Вернее, предчувствием смысла, который, сам, ускользает от ума, но ясен чувству.
Бранд. Безумец шизоид?? Святой? Хотя бы понять для начала, положительный или отрицательный персонаж?
Для ответа нужно взять что-то за точку отсчета. Но какой критерий выбрать, какой меркой его померить? Он не в вакууме. Поэтому соотнесем его с другими, с собой. С таким человеком не будет ни весело, ни уютно, ни комфортно (ни близким, ни прихожанам). Он пожертвовал женой и сыном, покаянием умирающей матери, комфортом сельчан, ради своих убеждений, объективную ценность которых не взвесить ни на одних весах.
"Награда ваша? Веры вдохновенье
И воли чистота, души единство"...
Все, кто хоть раз испытывали минуту просветления и веры и творческого вдохновения, знают, что такие переживания могут быть субъективно очень убедительны, и могут по сути являться правдой для человека, попавшего на эту волну. Повторюсь, что между бредом безумия и вдохновением веры такая же разница как между катаболизмом и анаболизмом белков (первое разрушение, второе созидание).
Так что я согласна принять на веру, что Бранд не риторик и не сухой догматический фанатик, а человек, воплощающий некую свою правду. Допустим. Тогда шизоидный склад личности отбрасываем со счетов, или допускаем, как почву, на которой выросла истинная (не делириозная) вера.
Что же он воплощает и чему может научить нас (опять соотношу с собой, потому что сложно оценить личность в вакууме).
Он волевой (+), он осознает свои и чужие слабости (+), но не прощает ни себе, ни другим (-), он видит цель и не видит препятствий (?). А вот это, как по мне, минус. Но как по его, во мне говорит трусливое хитроумие (лукавый, в общем, сбивает с пути "на блудливый огонек"). Что ж, допустим.
То мне он противен был минутами, пока читала (нет у него великодушия, снисходительности сильного к слабому), то располагал к себе своей силой, своей цельностью, желанием цельности.
Мне нравятся его слова
"Простится то тебе, чего не сможешь,
Чего ж не захотел ты -- никогда!"
Но мне несимпатична его упертость. Он сам говорил, что хотел соединить веру с жизнью, чтоб они были не отдельно, как воскресенье от недели, а что одно объяло другое, как кора дерева обнимает его сердцевину. Я тоже верю, чувствую, что так и должно, но... (тут Бранд говорит, что так возражает отец всяких сделок - дьявол).... И в общем-то , по рассуждении , я с Брандом не могу поспорить. Если есть живое чувство правильности, то отступить от нее будет - плохо, раньше это называли грехом. Вот только проблема в том, что живое чувство пробуждается не у всех, остальным приходится доверять кому-то на слово. И еще живое слово не равно писаному закону, оно изменчиво, как сама жизнь. В мире то горы, то океанские впадины, то жара, то холод - и это все правильно в свое время. Так и тут.
Не буду рассказывать тут историю с его матерью, хотя это сильно описано, как она своей корыстью нанесла ему , ребенку, травму, когда он увидела, как она копается в вещах умершего отца, труп покойного едва успел остыть, ища ценности и деньги. Ведь образ матери должен быть чистым, учить любви, чистоте, и точно это отмечает автор словами Бранда:
"В придачу (прим: к золоту)
Ты дорогое самое дала --
Сыновнею любовью заплатила".
Не буду рассказывать конец, скажу только одно, что невидимый голос в момент смертной минуты Бранда произнес deus est caritas. Было ли это последнее вердиктом автора, что Бранд все же заблуждался, отрицая милосердие божье? Я не знаю, даже прочитав эти слова. Ведь по сути Бранд призывал не к суровости , а - просто напросто - к практике. Ну вот как мы говорим, например, "я практикующий католик" или "я практикую йогу". Не призывал он к не-доброте и не требовал не-слабости. Он требовал только направить свои усилия на делание веры. Не на словах сухо верить, механистично прочитав свои молитвы воскресным днем в храме (речь о реалиях того времени), а ДЕЛАТЬ веру в своей жизни. То есть направлять свои помыслы на это - я бы сказала из того, что я знаю, на остановку внутреннего диалога, на поднятие себя над чувствами эго, на отличение истинного от иллюзорного. Это то, что один мастер йоги сказал, на вопрос, что самое сложное в йоге, он ответил: расстелить коврик. То есть просто начать делать. Вот к чему звал Бранд. Просто делать.
Если сравнить со спортзалом, он не призывал убиться в спортзале, пока не получишь чемпионского кубка, он призывал просто туда пойти, записаться и постараться как сможешь, по своим силам.
В общем-то , он прав. Но , пожалуй, у него был неверный подход. Он упустил за жертвою (а жертва необходима - нужно пожервовать своим эго, а это больно), то, что за пеленой холодгого серого туманного мрака и "свинцовых гирь будней" поет бесконечная радость. Наверное, это и поясняют последние слова пьесы deus caritatits.
Некоторые места из текста:
Вот тут строгий Бранд даже проявил немного юмора, упрекая односельчан в ом, что они не верят в бога, пока все у них хорошо, пока гром не грянет, не перекрестятся, а только под старость, испугавшись близкой смерти, начинают веровать:
"Только утративши Божеский лик
Да и людское подобье,
К Богу стучитесь в ворота клюкой, --
Рай для вас лишь богадельня!
Вот и колеблется царство Его;
Может ли на инвалидах
Строиться, зиждиться, крепнуть оно?"
Вот это вот сравнение рая с богадельней и живой портрет этих верующих "инвалидов" понравился))
"
Все проиграв -- побеждаешь,
Все потеряв -- обретаешь"..
Ну это то самое, от Иоанна: 12.4: " Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную".
Ну и
"Простится то тебе, чего не сможешь,
Чего ж не захотел ты -- никогда!"