Одним миром садомазаны

Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце острый французский каблук!

Александр Блок

В прошедшие выходные русскую блогосферу сотрясала сенсация: эксперт-психолог по делу Владимира Макарова, осужденного за растление своей несовершеннолетней дочери, оказалась "извращенкой"!   В Интернете обнаружились фотографии дамы, похожей на эксперта центра "ОЗОН" Лейлу Соколову, участвующей в каком-то лесбийском шоу в 2006 году. На фото имеется легкий намек на садомазохистские игры: у дамы, облаченной в нижнее белье, в руке что-то похожее на стек или розгу. Представление, насколько можно понять, публичное, не в подпольном заведении, а в легальном "клубе по интересам". Нашлись также кое-какие посты пользователя с ником Лейла на известном форуме "Частный клуб Алекса Экслера", в ветке с объявлением о вечеринке любителей латекса Fetish Front 2 в клубе "Город" на Старой Басманной. Было это, впрочем, еще в апреле 2007 года. Предъявляются еще сохранившиеся в кэше "Яндекса" посты из удаленного дневника в ЖЖ. Сетевые пинкертоны почему-то уверены, что записи эти сделала Лейла Соколова. Автор записей увлекается темой садомазо, но, как теперь принято говорить, без фанатизма. Некоторые другие блогеры "разоблачили" Лейлу Соколову в другом стертом дневнике, хозяйка которого делится таким откровением: Есть во мне что-то явно нездоровое, потому что навязчивое стремление к коллекционированию - это что-то ненормальное. Пять десятков флаконов и отливантов - это мы пережили. Теперь очередь за куклами. Наверное, это от усталости, или просто пора завести себе живую куклу - маленькую или совсем большую, но совершенно точно что-то нужно, это факт. Они, правда, не потрудились прочесть другие записи, из коих явствует, что хозяйка этого дневника гетеросексуальна. Казалось бы, кому какое дело чем в свободное от работы время занимается эксперт-психолог (если это она), коль скоро занятия эти законом не возбраняются, приличий не нарушают и реальным насилием не сопровождаются? Все дело в том, что Лейла Соколова написала заключение, неблагоприятное для Владимира Макарова. В рисунках якобы пострадавшей девочки Элины Макаровой она увидела фаллические символы. Ясное дело: дама сексуально озабочена, вот ей и мерещатся повсюду фаллосы. Приговор блогосферы - гнать таких надо из профессии, а уж к детям не подпускать на пушечный выстрел! Вот характерная диатриба: я не подпустила бы своего ребенка к педагогу-гомосексуалисту! никогда! и к лесбиянке тоже! не подпустила бы к педагогу алкоголику или наркоману! не дай Бог, ребенок вообразил бы, что это нормально! Далее, тот же блогер: оградила бы детей, как только бы узнала! я хотела бы, чтобы моих детей окружали люди, у которых ребенок будет учиться нормальным отношениям, нормальному поведению. не возьму няню, которая курит... не поведу к тренеру, который матерится... няня, бабушка, дедушка, психолог, педагог, тренер, все эти люди, должны быть достойным примером. Возмущенной обличительнице поддакивают: Тоже не сяду в кресло к парикмахеру с непонятной причёской на голове... По прочтении этой фразы меня постигло запоздалое прозрение. Парикмахер Луи, у которого я стригусь, лыс как бильярдный шар и, кажется, гомосексуалист. Что если он оказывает на меня своим примером дурное влияние, а я и не подозреваю? После ряда возражений темпераментная мадам заняла новую линию обороны: ну, я же не псих и не фанатичка :) я бы не отказалась ни от кого из моих родных и друзей, если бы узнала о нетрадиционной ориентации! я кстати НОРМАЛЬНО отношусь к любому сексу, который бывает у взрослых людей по доброй воле! но будь у меня дети, я бы постаралась, чтобы среди взрослых авторитетных для них людей не было бы никого, кто бы открыто курил, матерился, сильно напивался и был приверженцем нетрадиционного секса. я просто хочу, чтобы к моего ребенка были нормальные примеры для подражания. "У каждого века свое средневековье", - сказал Станислав Ежи Лец. Это как раз тот самый случай. Ведь вам, дамочки, когда-нибудь стыдно будет. Если уже не стыдно. Я не обсуждаю здесь дело Макарова. Судебные слушания проходили в закрытом режиме. Материалы обвинения прочесть негде. Из того, что нам известно со слов его жены Татьяны, доказательства далеко не безупречны - а все сомнения, согласно статье 14 УПК РФ, должны толковаться в пользу обвиняемого. Если права Татьяна, которой я всей душой сочувствую, и ее муж стал жертвойантипедофильской кампании, приговор должен быть отменен, и я готов содействовать этому. Однако я против травли Лейлы Соколовой на том основании, что ее хобби, вполне невинное по нынешним временам, не нравится блюстителям облико морале. Не надо выплескивать с водой ребенка. Сошлюсь на авторитетное в данном случае мнение известного блогера Жени Снежкиной: Заступлюсь за ОЗОН, там работают очень редкие специалисты по проблемам насилия над детьми. Я лично говорила с Цымбалом(руководитель центра. - В.А.) и знаю, каких детей они вытаскивают. Судя по делу, тут действительно каждое лыко в строку и более чем осторожное заключение трактовалась как косвенная улика. По словам Евгения Цымбала, заключение Соколовой по делу Макарова получило огласку "в исключительно искаженном и издерганном виде". В интервью Радио "Свобода", которое он дал в середине сентября, глава центра "ОЗОН" подробно разбирает методику анализа рисунков Элины Макаровой и подчеркивает, что установленные экспертом признаки того, что "девочка была вовлечена в сексуальное взаимодействие со значимыми взрослыми", носят сугубо косвенный характер. В той же программе участвовала представитель Госцентра социальной и судебной психиатрии имени Сербского Елена Дозорцева (Центр Сербского представил суду экспертное заключение противоположного содержания), с порога заявившая, что Цымбал биофизик, а не психолог (Цымбал - кандидат психологических наук) и что метод проекции, примененный Соколовой, не исходит из знания реальной ситуации в семье. Мне кажется, здесь происходит подмена поднятий, точнее - искажение перспективы. Ведь проекция применяется именно для того, чтобы выяснить подспудные, а не внешние отношения между членами семьи. Кавалерийская атака на Цымбала и Соколову напоминает мне первоначальную реакцию на теорию Фрейда: бесстыжий доктор посмел утверждать, что у детей, этих невинных ангелочков, есть похоть! Как бы то ни было, заключение эксперта-психолога не могло стать и не стало гирей, склонившей чашу весов Фемиды. (Главная улика подробно рассматривается - насколько это возможно в отсутствие материалов дела - в ЖЖ-сообществе"Убийцы в белых халатах".) Психология - дело тонкое. И суд должен это учитывать. Нам говорят, что следствие и суд изначально имели обвинительный уклон и не подобает эксперту подпевать обвинению. Но с чего вы взяли, что эксперт кому-то подпевает? Он делает свою работу. У вас есть доказательства, что следователи требовали от эксперта представить суду заведомо ложное "обвинительное" заключение? Предъявите. Стоит только начать составлять перечни запретов на профессию по признаку особенностей времяпрепровождения, и мы далеко зайдем. В детстве я и подумать не смел, что учительница, в которую я был тайно и безответно влюблен, ходит в туалет, как простые смертные. Однажды увидел ее выходящей из того самого помещения - и всю любовь как рукой сняло. По моему скромному разумению, фаллосы будут мерещиться на каждом шагу скорее уж старой деве, чем женщине, реализовавшей свои сексуальные побуждения, от которых никому никакого вреда нет. Садомазохизм в цивилизованных пределах - это давно уже не девиация, не перверсия и не извращение, если, конечно, мы говорим не о тоталитарном мышлении. Читайте, дорогие блюстители нравственности, Мишеля Фуко, который с неподражаемой язвительностью описывает симбиоз порока и власти: Медицинский осмотр, психиатрическое обследование, педагогический отчет, семейный контроль вполне могут иметь в качестве своей общей и зримой цели говорить "нет" всем заблудшим и бесплодным формам сексуальности - на самом деле все они осуществляются под действием двойного импульса: удовольствия и власти. Удовольствия - отправлять власть, которая расспрашивает, надзирает, выслеживает, шпионит, обыскивает, ощупывает, извлекает на свет; а с другой стороны - удовольствия, которое разгорается от того, что ему приходится ускользать от этой власти, от нее убегать, ее обманывать или ее маскировать. Власти - которая позволяет пленять себя как раз тем удовольствиям, которые она преследует; и наряду с ней - власти, утверждающей себя в удовольствии себя демонстрировать, в удовольствии соблазнять или сопротивляться. Пленение и соблазнение; столкновение и взаимное усиление: родители и дети, взрослый и подросток, воспитатель и ученики, врачи и больные, психиатр с его истерическими пациентами и извращенцами,- все эти персонажи, начиная с ХIX века, беспрерывно разыгрывали этот сценарий. Эти призывы и эти умолчания, эти круговые побуждения оборудовали вокруг секса и тела не какие-то непроходимые границы, но нескончаемые спирали власти и удовольствия. Скажу больше: доминатрикс, играющая роль "строгой госпожи", как раз в полной мере осуществляет миссию психотерапевта, да и "санитара леса". Люди, посещающие соответствующие салоны и клубы, с большой долей вероятности не станут новыми чикатилами. Они реализуют свои фантазии иным, максимально безопасным для общества способом. Общество должно быть благодарно таким дамам, что оно скрепя сердце и делает. При этом, впрочем, не упускает случая завалить политика, замеченного в "отклонениях от нормы". Теперь разберемся, чего заслуживает Лейла Соколова (если на фотографиях изображена именно она) вследствие предъявленных "разоблачений". Нам цитируют, к примеру, пункт 8 статьи 81 Трудового кодекса РФ, который гласит, что трудовой договор может быть расторгнут работодателем в случае "совершения работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением данной работы". Я не знаю, выполняла ли г-жа Соколова воспитательные функции, но с аморальностью мы уже разобрались. Еще один расхожий аргумент, как водится, про "цивилизованные страны", где Соколову с таким бэкграундом будто бы близко не подпустили бы к детям. Я старался найти подобные прецеденты. Исключая случаи, когда психотерапевты вступали в интимную связь со своими пациентами (совершеннолетними, разумеется), что тоже неоднозначно, но американским профессиональным кодексом запрещено, единственный громкий пример - доктор Ричард Гарднер, первооткрыватель синдрома родительского отстранения, спасший очень многих отцов от ложного обвинения в растлении своего ребенка. Он свидетельствовал как эксперт в 400 бракоразводных процессах, когда мать обвиняла мужа в развратных действиях по отношению к ребенку. На него набросились как на "заучившегося" ученого, будто бы оправдывающего педофилию, травили неистово и затравили. В возрасте 72 лет Гарднер покончил самоубийством - по официальной версии, вследствие рефлекторной симпатической дистрофии. Владимир Абаринов

я работала с Сережей  .......печаль......

"Я не старый — уставший. Замкнувший сам себя.
Пережил ли я себя? Вряд ли. Просто ушло мое время. А я остался.
Сквозь меня прошли люди и ушли навсегда. А я по-прежнему гляжу им вслед...
Сегодня мне предложили погадать по руке. Зачем? Я не хочу знать, сколько мне предначертано. Это ничего не изменит для человека, оставшегося в прошлом.
С улицы доносятся звуки совершенно посторонней жизни. Я не могу жить среди этих звуков. И не жить не могу.
Я не могу идти в ногу со временем. Может, потому, что у меня одна нога. А другая осталась на войне. Сначала казалось: нога, а вышло, что весь я остался там...
Что это: война? Почему каждый день, желая того или нет, ты возвращаешься в пронизываемые ветрами руины сожженного города, в раскатанную гусеницами февральскую грязь, куда с коротким свистом падают одиночные мины и сыпет с неба черный пороховой снег...
Втаптываемые тяжелыми армейскими ботинками, хрустят и жалобно позвякивают под ногами пулеметные гильзы, а звуки далекой канонады наполняют тебя не страхом, а состоянием привычного душевного равновесия...
Вероятно, потому, что война — всегда война. И в прошлом, и в настоящем. Меняются цели, совершенствуется вооружение, а солдаты продолжают жить и воевать по первозданным законам: за разорванного противопехотной миной лейтенанта, за высоту, которую надо взять ценой любых потерь, потому что если ее не взять сегодня — завтра потери будут еще больше, за родину, отказавшуюся от своих солдат...
Родина отказывается от солдат, а они продолжают воевать без знамен, без святой правды — за последнюю, оставленную товарищем затяжку, за поделенный на двоих глоток теплой водки, за что-то, обретенное только здесь, на дне холодного, заливаемого дождями окопа, под перечеркнутым трассерами чужим небом...
И это что-то, не передаваемое словами, остается с тобой на всю жизнь, до последнего дыхания как самое главное и неизбывное. Потому что, как ни противоестественно, но здесь ты был счастлив. Может быть, единственный раз.
Так и жил: от войны до войны. От командировки до командировки. От страха и неустроенности этой жизни до той высоты, к которой шел с высоко поднятой головой, держа руку на предохранителе автомата..."

Из автобиографии:
"...Пробыв три дня в Греции, два дня в Германии и неделю в Израиле, полностью исчерпал интерес к европейскому образу жизни. С тех пор принимаю свою Родину такой, какая она есть.
...Жить и умереть хотел бы в Москве. Предпочтительно от старости.
...С детства твердо запомнил одно: спросят с тебя. С тем и живу".

Эмили Рэпп, профессор литературного мастерства в Университете искусства и дизайна города Санта-Фе, автор книги «Poster Child», в которой рассказывает о своем детстве – в четыре года ей ампутировали ногу. В январе 2011 года Эмили и ее муж Рикк узнали, что их девятимесячный сын неизлечимо болен. Жизнь с маленьким Ронаном она описывает в своем блоге.

Статья Notes from a Dragon Mom опубликована в New York Times
Мой сын Ронан смотрит на меня и приподнимает бровь. У него светлый сосредоточенный взгляд. Ронан по-ирландски значит «тюлененок», ему очень подходит это имя. Здесь я хочу остановиться перед страшным скачком повествования. Моему сыну от роду восемнадцать месяцев, и он, вероятно, не доживет до своего третьего дня рождения. У Ронана врожденное редкое генетическое нарушение, болезнь Тея-Сакса. Его состояние неуклонно переходит к растительному образу жизни. Его постепенно охватит паралич, у него начнутся припадки, перед смертью он утратит все свои чувства. Эту болезнь невозможно излечить. Как чувствует себя родитель без будущего, знающий, что потеряет свое дитя, что оно будет мало-помалу мучительно угасать? Отчаяние? Безусловно. Но не без мудрости, не без глубокого понимания превратности человеческой жизни, не без тяжко доставшихся уроков, сплава горя, беспомощности и пережитой глубоко любви. Эти уроки состоят в том, чтобы быть не просто матерью или отцом, но человеком. Наставления родителям по самой своей природе обращены в будущее. Я знаю. Я прочитала все журналы для родителей. Во время беременности я впитывала в себя всякий совет родителям, какой только могла обнаружить. Мы с мужем обдумывали множество вопросов, которые в этой связи возникали: ускорит ли грудное вскармливание развитие его мозга? Занятия музыкой улучшат ли его познавательные навыки? Поможет ли правильная дошкольная подготовка попасть в хороший колледж? Я составляла списки. Планировала, воображала и надеялась. Будущее, будущее, будущее… Не думали мы ни разу о том, как нам быть родителями ребенка, для которого будущего нет. Предродовой тест на болезнь Тея-Сакса, пройденный мной, показал положительный результат. Наш консультант по генетическим вопросам не считал нужным, чтобы я проходила этот тест: ведь я не еврейка, а повышенный риск к болезни Тея-Сакса, согласно исследованиям, есть у евреев-ашкенази. Но я нервничала по этому поводу и провела обследование дважды. Оба раза результаты были положительными. Наши родительские планы, наши списки, советы, воспринятые мной до рождения Ронана, теперь были ни к чему. Что бы мы для него ни делали – отдавали бы предпочтение экологически чистой или фабричной пище; одевали бы одноразовые или многоразовые подгузники; практиковали бы тесное, неотрывное общение с ним при его воспитании, приучали бы его к правильному режиму сна – он умрет. Все намерения, прежде столь первостепенно важные, утратили смысл. Все родители желают своим детям процветания, обретения себя. Мы записываем их в музыкальный класс, ходим с ними в бассейн на занятия по программе «Мама и я» в надежде, что они проявят заложенный в них сказочный талант, который позволит им – а стало быть, и нам, гордящимся родителям – зажить отдельно. Традиционный способ воспитания, разумеется, предполагает, что в будущем ребенок переживет родителей, и, в идеале, достигнет успеха, а то и замечательных высот. Лишь в последнее время стали появляться карманные наставления родителям, вроде «Боевой гимн мамы-тигрицы» Эми Чуа, которые настраивают их на то, чтобы они сопровождали своих детей на этом пути. Воодушевляющая идея этой книги в том, что благотворный и осторожный вклад в жизнь ваших детей воздастся сторицей – в том, что жизнь сложится счастливо и будет обеспечено изобильное будущее. Но мне пришлось отказаться от будущего – от всяких мечтаний о том, как Ронан наберет высший балл на выпускном экзамене или как он поспешит пересечь сценический помост с дипломом Гарварда в руке. Мы не ждем, что Ронан даст нам повод для гордости. Мы не чаем пожать урожай того, что мы в нем посеем. Мы не станем заполнять графы реестра, отражающего вехи его развития. Больше мы не будем листать журналы для родителей в педиатрической клинике. Ронан одарил нас ужасной свободой от ожиданий. Это волшебное мироздание, где нет целей, призов для завоевания, результатов, которые нужно отслеживать, обсуждать, сравнивать. Но повседневность наша почти всегда овеяна миром, даже блаженством. Вот мой день с сыном: я его обнимаю, кормлю, укладываю подремать. Он может смотреть телевизор, если захочет; каждый раз, если пожелает, он получает за обедом пудинг и чизкейк. Ронан с книгой своей мамы "Poster Child" Мы очень терпимая семья. Ради нашего сынишки мы делаем все, что можем, кормим его свежими продуктами, чистим ему зубы, следим, чтобы он был чистым и тепло одетым, чтобы он хорошо отдыхал и … был здоров? Да нет. Единственное, что здесь нужно, – любить, и мы ему говорим, что любим его, не задумываясь, что он не разберет слов. Мы поощряем все, что он делает, хотя, в отличие от нас, у него нет чувства «эго» и связанных с ним амбиций. Ронан не преуспеет, не стяжает успех – в том смысле, в каком это понимаем мы по установкам культуры; он никогда не выйдет на прогулку и не скажет «Мама». И я не буду матерью-тигрицей. Матери и отцы безнадежно больных детей совершенно другие. Наши цели ужасающе просты: помогать нашим детям жить с минимумом неудобств и с максимумом достоинства. Мы не отправим наших детей в светлое и многообещающее будущее, но увидим их детские могилы. Мы будем готовиться к тому, что потеряем их, а затем, что немыслимо, будем жить после этой душераздирающей утраты. Это требует невиданного ожесточения, нового склада души, нам придется стать новыми зверями. Мы родители-драконы: яростные и преданные, любящие до самой кромешности. Наш опыт научил нас как воспитывать детей в расчете на «здесь и сейчас», ради воспитания самого по себе, действовать ради человеческой сути того, что делаешь. Пусть даже это не согласуется с обычной мудростью и наставлением. НИКТО не просит наставлений у родителей-драконов; слишком мы жуткие. Наше горе первобытно, непомерно, оно наводит оторопь. Вещи несомненные, с которыми имеет дело большая часть родителей, для нас обессмыслились, и, сказать честно, просто несуразны. Разговоры о том, какой из медикаментов против припадков наиболее действенен или как кормить детей, которым трудно глотать, – для нас все равно, что раздувать большое пламя за обеденным столом или на игровой площадке. Мы предлагаем неудобную правду и предвещаем бедствие. И вот что налицо: от родителей в этой стране ожидают сверхчеловеческих качеств, чтобы поднять на ноги ребенка, который затмит своих сверстников. Но они не видят того, что видим мы. Истина на вырост, касающаяся их детей, их самих: никто не вечен. Через огненный туннель я прошла бы, если бы это спасло моего сына. Я попытала бы счастья в открытом поединке с пращой и камнем, подобно Давиду с Голиафом – если бы это могло что-то изменить. Но так не будет. Я могу выкричать все, что наболело, о злосчастности нелепого недуга, однако дело не сдвинется. Что мне действительно по силам, так это оберегать моего сына – столько, сколько можно. Затем надо будет исполнить самое тягостное, то, что большинству родителей посчастливилось не делать: я буду любить его до конца его дней, а затем я отпущу его на волю. Но сегодня Ронан жив, и дыхание его подобно сладкому рису. Я отражаюсь в его изумрудно-серых зрачках. Я – отражение его, и никак не иначе, и я думаю, что так надо. Это история любви, и как все великие любовные истории, это повесть об утрате. Родительский удел, теперь я понимаю, – это о том, как любить моего сына днесь. Теперь. Воистину, для всякого, у кого есть дети, по всему свету, – все именно так. Перевод: Сергей Акишин