Не день и не два, не неделю, не месяц, весь год, второй, третий мы читаем о войне. Разговоры, разговоры, разговоры.
Сыну мало рассказов, он берёт мои старые косноязычные учебники по истории, просит снять с самых высоких полок взрослые книги, я нехотя поднимаюсь к потолку, а то и отговариваю, помню я их, там живая хроника, кадры последних месяцев войны, не для маленьких рук и небесно-синих глаз обжигающие до нутра страницы.
Он вдруг начинает искать объяснение - как мог Гитлер быть, таким, он же когда-то родился, рос, как так получилось. Не может быть. Мне всегда всё равно было, я отмахивалась от случайно встреченных историй, о тяжёлом детстве, непонимании. Не хочу. Это не человек и всё.
Сыну никогда не бывает всё равно.
- Лёва, почему отвечаешь ты, ведь спрашивают с других?
- Я отвечаю за всех
Я разговариваю с папой. Я чувствую, как все они, мой папа, когда-то дед, стараются уберечь нас, своих детей от того, что было. Папа говорит обо всём. Но о "Чёрной книге" Гроссмана лишь пару слов, это словно разрешение мне - не читать. Так тоже можно.
Я только теперь, из книги памяти узнала, за что дед получил ордена и медали, среди которых и за освобождение Ленинграда. Он почти не рассказывал, но мы знали и чувствовали многое, навсегда - играть с едой нельзя, этого не может быть, играть с едой. Выбрасывать хлеб. Никогда. И никто не объяснял.
Я читаю сыну, зимой, весной, летом, осенью.
Мы берём книги из библиотеки, когда домашние выучены наизусть. Лев Кассиль, Туричин, Николай Камбулов. С книгами о войне сын взрослеет, он просит, выбирает и сам читает. Из подаренного ко дню Победы сборника Алексеева сперва про Зою Космодемьянскую. Мы продолжаем "Подвиг солдата" Митяева другим, более полным, сборником "Шестой-неполный"
Две абсолютно разные книги - Гальдяев и Цейтлин. Со страниц Подвига солдата веет степными ветрами и запах полыни мешается с железным огнём, или опалённым яблоневым цветом. А у Цейтлина красные кони Кешки из Достояния Республики - это мечта и вера в победу, яркая, детская, отчаянная, решительная.
И всегда сначала про Глеба Ермолаева
"Глеб Ермолаев пошел на войну добровольцем. По своей доброй воле он подал заявление в военкомат и просил поскорее отправить его на фронт - сражаться с фашистами, Глебу не было восемнадцати лет. Он мог бы пожить еще дома, полгода или годик, - с мамой и сестрами. Но фашисты наступали, а наши войска отступали; в такое опасное время, считал Глеб, нельзя медлить, надо идти на войну."
Достаю Яковлева, я перечитаю, обязательно перечитаю про Таню, хотя и так отпечаталось как в камне "Умерли все. Осталась одна Таня".
Читаю "Одухотворённые люди" Платонова, одухотворённые.. слово какое, каждый раз страшно начинать, Платонов пишет так, что как пригвождённый не можешь с места сойти, ни оторваться, ни книгу закрыть, читай. С первых строк. И всё то у него к земле близкое, к солнцу, к небу, удержаться бы о какую былинку тонкую, не упасть.
Паустовский удержит. Какая твоя любимая книга - для школьной работы сына надо было осенью, сколько их у меня, не перечесть. И все любимые. Повесть о лесах - пиши - Паустовского.
Первый раз в Волгограде, жаркий июль, горячий, наш, после Ульяновского лесного лета.
Всего 4 часа, на Мамаев Курган, смотрим смену караула и читаем имена - "Давай найдём брата прабабушки Леонида". Я знаю, что нет его в этом списке, но читаю вместе с сыном. Весь прошлый год он пел Священную войну, на улице, дома. Я просила, не нужно. Это не та песню, которую можно петь ежедневно. Услышал. И только в Волгограде замер перед лестницей, когда волнами грянула музыка.
Валентина Чаплина "Голубая ниточка на карте" - новогодний подарок из Чебоксар
"Меня попросили вспомнить войну, которая была уже давно. А мне странно и даже... смешно немножко. Вспоминать можно то, что забыл. А такое в жизни разве забывается? Мне вспоминать не надо. Война всегда со мной. Каждую минуту. Я её вижу, чувствую... только никому не рассказываю про это. Зачем надоедать? Она живёт во мне постоянно."
"Кукла" Черкашина - Надин подарок.
"Ну вот и молодец, - сказала мама и поцеловала девочку в обе щёки. - Как давно я тебя не целовала, - вздохнула она. - Даже отвыкла.
- Я тоже отвыкла, - ответила девочка. - Но теперь ты ведь будешь меня целовать?
- Только тебя и буду, - сказала мама. - Мы только с тобой и остались на всём белом свете, ты и я. Правда, у нас с тобой была большая семья. Весь детдом был нашей семьёй, а теперь только ты и я, я и ты, как ни верти. "
Ковалиный Чистый Дор, Тёплый хлеб Паустовского, Человеки Баруздина, моя Дорога уходит в даль - не читая, всё равно читаем о войне
А ещё стихи.
Как я спал на войне,
в трескотне
и в полночной возне,
на войне,
посреди её грозных
и шумных владений!
Чуть приваливался к сосне -
и проваливался.
Во сне
никаких не видал сновидений.
Впрочем, нет, я видал.
Я, конечно, забыл -
я видал.
Я бросался в траву
между пушками и тягачами,
засыпал,
и во сне я летал над землёю,
витал
над усталой землёй
фронтовыми ночами.
Это было легко -
взмах рукой,
и другой,
и уже я лечу
(взмах рукой!)
над лугами некошеными,
над болотной кугой
(взмах рукой!),
над речною дугой
тихо-тихо скриплю
сапогами солдатскими
кожаными.
Это было легко.
Вышина мне была не страшна.
Взмах рукой, и другой -
и уже в вышине этой таешь.
А наутро мой сон
растолковывал мне старшина.
- Молодой,- говорил,-
ты растешь,- говорил,-
оттого и летаешь...
***
Из старой тетради
Словно книга,
до дыр зачитанная,
гимнастерка моя защитная.
Сто логов ее прочитали.
Сто ветров над ней причитали.
Сталь от самого от начала
строчку каждую отмечала.
И остались на ней отметки
то от камня, а то от ветки,
то от проволоки колючей,
то от чьей-то слезы горючей.
А она все живет, не старится.
Я уйду,
а она останется,
как та книга,
неброско изданная,
но в которой лишь правда истинная,
и суровая, и печальная,
грозным временем отпечатанная.
Ю. Левитанский
А это сын напомнил
Рассказ танкиста
Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
А как зовут, забыл его спросить.
Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
Из тех, что главарями у детей,
Из тех, что в городишках прифронтовых
Встречают нас как дорогих гостей.
Машину обступают на стоянках,
Таскать им воду вёдрами - не труд,
Приносят мыло с полотенцем к танку
И сливы недозрелые суют…
Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
Мы прорывались к площади вперёд.
А он гвоздит - не выглянуть из башен, -
И чёрт его поймёт, откуда бьёт.
Тут угадай-ка, за каким домишкой
Он примостился, - столько всяких дыр,
И вдруг к машине подбежал парнишка:
- Товарищ командир, товарищ командир!
Я знаю, где их пушка. Я разведал…
Я подползал, они вон там, в саду…
- Да где же, где?.. - А дайте я поеду
На танке с вами. Прямо приведу.
Что ж, бой не ждёт. - Влезай сюда, дружище! -
И вот мы катим к месту вчетвером.
Стоит парнишка - мины, пули свищут,
И только рубашонка пузырём.
Подъехали. - Вот здесь. - И с разворота
Заходим в тыл и полный газ даём.
И эту пушку, заодно с расчётом,
Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.
Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
От дома к дому шёл большой пожар.
И, помню, я сказал: - Спасибо, хлопец! -
И руку, как товарищу, пожал…
Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
Но как зовут, забыл его спросить.
А. Твардовский
Может быть подумается - так жить нельзя. То есть - и жить надо. Но это не мешает. Не ломает. Нет. Света больше, радости жизни, что есть, что цветёт, стрижи прилетели, семена взошли, домашнее задание снова не получается, сегодня суп с клёцками, вечером посмотрим Четыре танкиста?, только вместе! надо отдать уже книги в библиотеку. Давай через пл Ленина пойдём, там мой ясень и дубы.