Анна Каренина

Когда то я ещё дойду до конца, и нужно сейчас остановиться, хотя остановок всегда достаточно. Раз в неделю я беру книгу, у родителей, сажусь у окна и открываю условленную страницу, место встречи. И может быть я пройду за день только пару строк. Скачки я читала недели три, снова и снова возвращаясь к описанию лошади, тренеру - сухому англичанину, и всё откладывала и откладывала книгу, увлекшись другими разговорами, зимней дорогой за окном, чем угодно, мне не хотелось "так сразу" возвращаться к Анне.

Писала зимой:
"Ни кино, ни созвучные мне раньше отзывы самых различных людей об этом произведении, не стали спутниками романа. Мои подготовленные чемоданы впечатлений остались за порогом."

Я не представляю, что её можно сыграть. Не представляю, что кино может сделать то, что делают слова. Это другое. Мне сильно мешает образ Самойловой, только когда я забываю о ней, тогда вижу настоящую. Образ в кино - это всегда взгляд на неё со стороны. И для любого она будет выглядеть неприятно, раздражать. Всегда со стороны - только непонимание. Каждый понимает себя только. (Это необидная фраза. Не для неприятного.)

Что муж для неё в начале книги? Зачем он? Всю жизнь прожить с пустотой, с тем, кто омерзителен, его лицо, жесты, слова - всё противное и чужое. Неужели никто не чувствует этой беспросветности. Счастье - когда это чувство уходит, отпускает. Ведь кажется, что так будет всегда. И у неё всегда. Вспоминаю монахинь из "В лесах" и "На горах", я не дочитала когда-то давно, но помню, как жалели Флёнушку и других молодых девушек-монахинь. Но им лучше было, лучше одной.

Совсем простое вспоминаю, из детства. Меня всегда в школе с мальчишками сажали, и со всеми я дружила, ладила. А однажды посадили с тем, кто без видимых причин, был до ужаса противным. Ну все же циркулями в спину соседской девчонке могут ткнуть или ещё чего-нибудь гадкое. Со стороны видела. Мне - нет. А всё-таки основное другое было - глаза эти навыкате, руки мягко-белые, сосиски, фууу. Голос. Манера говорить. Я много значения всегда голосу придаю. Очень.

Это не тот возраст, когда что-то особенное может случиться, даже намёка нет. А противность я уже тогда эту почувствовала и запомнила. А это вот муж её. Для неё такой.

А тут Вронский. Его запах, лицо, влюблённость в неё. Разве вы забыли это чувство? Я рада своей памяти. Да даже если она всё про него понимает, это неважно. А мне да, Вронский не нравился, совсем. Уйди ты уже, со своими высокими пониманиями себя.

И Алексей Александрович чужой, но никаких неприятных эмоций не вызывал. Злилась, и сочувствовала, особенно когда месть свою он придумал, и понимала, и радовалась за него порой.

Как прекрасно я чувствую их состояние и напряжение непонятной ситуации, когда очевидное другим, никак невозможно в их стенах, днях. Серых, одинаковых, тусклых.

Я грелась на вечере Степана Аркадьевича совсем как Алексей Александрович, выдыхала за разговорами, чувствовала важное и дорогое умение Стивы сделать весело, тепло, душевно. И так не хочется уходить в катастрофы, в коридоры без дверей, в замусоленные темы, от которых зубы болят.

Здесь для всех она плохая. И для себя плохая. Сына забыла? Да по-другому это. Не забыла. Все и всё обивиняет её, и сама тоже. Ни просвета, ни вздоха.

Невероятно. Ни одно не похоже. Толстой. Простыми, ежедневными словами. Без грации и пронзительной красоты, без флёра и знакомых, понятных приёмов. Без особого, только ему присущего (у каждого писателя есть). Одушевлённые. Живые. И странно мне, нет, неуверенно как-то, что многие, даже те, чьему мнению я безусловно доверяю, принимаю, не признают Толстого никак. Хотя я сама детские рассказы его не люблю вовсе. Он - муж Карениной)), как будто)).