Двенадцать лет назад я работала ди-джеем на радио, чаще в вечернем эфире. В это время офисные работники (секретари, рекламщики, звукачи, директора) уже разбегались по домам. Мне же оставалось принять эфир у человека, провести свои несколько часов, и передать следующему ди-джею работу, остающемуся в ночном эфире. По расписанию мой эфир приходился между двумя мужскими голосами, которые под страхом смерти не вспомнили бы - какого цвета на них трусы, не заглядывая под джинсы. Стоит ли говорить, что мой появившийся шестимесячный живот не вызвал у них никакой реакции, потому что для них это было как смена стрижки или другой цвет ногтей. От девушек можно ожидать все.

Я уже даже стала подумывать о том как будет весело, когда через три месяца я представлю публике новоиспеченного младенца, а публика раскрыв рты, забудет как дышать, а потом кто-то очухавшийся от шока скажет: "КАААААК?" А я скажу: "А вот так вот", и невозмутимо слизну розочку с торта, принесенного мною в честь сего радостного события.

Расписание эфиров могло не меняться достаточно долго, зарплату по моему желанию мне могли оставлять в конверте на микшерском пульте. Словом в офисе я могла не появляться еще какое-то время, не вызывая ни у кого ни ощущения скуки, ни малейшего подозрения на то, что звучащий по вечерам в динамиках голос - миф...

Сейчас мне не просто понять изысканность этой идеи - спрятать ото всех свою беременность, но тогда задуманное мною казалось - находкой века! И чтобы выиграть в состязании "Заметят/не заметят" даже при "слепых" мальчиках я втягивала предательски выпирающий живот и старалась общаться с ними, повернувшись к ди-джеям спиной.

К выигрышу я была близка, но... как-то на смену меня пришел не мальчик, а ДЕВОЧКА! Я, свято веря, что студия действует на меня эффектом "сжимания тела" даже как-то не ожидала ее вопроса: "Марго, а ты не беременна?" "Немножко" - сказала я, как будто вообще я, конечно, не беременна, но если ты так хочешь, то так и быть, и только для тебя. На следующий день офис гудел, меня вызвали на ковер, подарили кучу всяких классных вещей, потрогали, убедились, и все остались довольны...

Вообще, наверное, народу нравится, когда он в курсе, когда от него ничего не скрывают, и не держат за дураков с втягиванием живота... Но, черт возьми, почему нам так хочется как можно дольше не раскрывать секрета, втягивать живот, а до кучи рассказывать направо и налево, какой вес вчера подняли в спортзале, а в выходные участвовали в состязаниях по женскому тайскому боксу???:)

Милейшие девушки со стажем, расскажите, как это было у вас? При каких обстоятельствах и на каком сроке, вами лично или шпионской разведкой, карты о вашем интересном положении были раскрыты?

Я держу его горячие ладошки в своих, он перехватывает пальцы и удерживает мои руки. В его лице посленаркозный бред. Зеленые глаза словно мерцающий свет лампы в нежилом помещении, хаотично выжимают из себя усилие хоть что-то увидеть. Ему больно, он стонет. Потом боль отпускает и он улыбается. Улыбается тому, что видел, уходя в наркотическое забытье.

Улыбается тому, что прошлое видение соответствует тому, что он видит сейчас. Я крепко держу ладошки, не глажу ни по голове, ни по щеке. Хотя очень хочется. Прижать это недолюбленное тельце к себе, и выпустить из себя горячую частичку тока – энергии, способной зарядить ребенка на выздоровление. Но мне кажется, ему больно любое прикосновение. Его пожилая мать сидит рядом. Грузная, измотанная жизнью, она приехала с другого конца города на автобусе, поддерживая свой больной позвоночник тростью. Последний раз она видела десятилетнего сына, когда его увозили в больницу. Давно. Это было давно.
Вот уже как несколько лет этот мальчик стал сыном лор-отделения. Впрочем, говорят, что с ролью вторых родителей исправно справляется «инфекционка». Почему мальчик завсегдатай больниц? Сколько их таких, о которых постоянно "временно" заботятся чужие люди?
Я познакомилась с ним, когда привозила свою маму к врачу. Сидя у кабинета, рассматривала проходящие мимо забинтованные уши, пропитанные кровью объемные повязки на носах, черные круги вместо глаз после операций. Обладатели всевозможных лор-проблем прогуливались передо мной по длинному коридору отделения, прижимая руки к больным горлам, придерживая ватки к вымученным попам, тренируя конечности под тяжестью домашнего провианта. Что ни говори, а в больнице, несмотря на трех разовое питание хреново.
«Мамочка, я по тебе скучаю!» - услышала я. «Очень скучаю. Приезжай». Через несколько минут, когда я развлекала себя болтовней по телефону с кем-то из подруг, ко мне подошел мальчик, сел рядом и положил свою голову мне на плечо. Я тут же прекратила разговор. «Как тебя зовут?» «Федор».
У Федора кроме мамы никого нет. И я только позже узнаю, что и она не в силах быть той мамой, о которых мечтают все мальчики и девочки. У Федора ДЦП, не сильное, нет. Почти не заметно. А еще он очень умный и ласковый мальчик. Таких особенно жалко. Я пообещала, во что бы то ни стало придти к нему снова. К нему лично.
И вот теперь я сижу у его кроватки и держу его ладошки. Мои слезы текут внутрь меня. От безысходности. Я знаю, что вряд ли хоть что-то изменю в его жизни. Он также попеременно будет жить то в лор, то в инфекционном отделении с банальными пищевыми отравлениями.
А завтра я буду думать о нем и плакать. И запрещать себе приезжать к нему. Потому что нельзя. Потому что не смогу делать это всю жизнь. Потому что не смогу стать за него в ответе. Так стоит ли приручать…

(Написано, когда очень хотелось заботиться о том, кому плохо)

Сегодня собиралась на первый эфир на новом радио.
Оставались считанные минутки до выхода из дома.
Пролистывала интернет на предмет событий сегодняшнего дня.
Над монитором облаком счастья появляются глаза сына.
"Мам, давай стихотворение расскажу?"
"Солнышко, не сейчас. У меня эфир через час. Первый. Я должна в нем хорошо выглядеть".
"Ну давай я тебе все поглажу!"


Через пару часов возвращаюсь домой.
Стягиваю сапоги. Облако счастья радостно прыгает в одних трусах и вдруг становится умилительно грустным.
"Мам, а помнишь мы с тобой вчера чтение два часа учили?"
"Ну?"
"Так вот, я двойку получил".
Я падаю на пуфик со словами: "Я в шоке"...
"Звезда в шоке!" - и облако счастья радостно уносится в свою комнату...

(Написано, когда Филиппу было семь).

В новогоднюю ночь она забыла пожелать себе самого главного - здоровья. И поэтому праздник проводила лежа под елкой, с перевязанным горлом и абсолютной невозможностью проглотить не только оливье с селедкой под шубой, но и совершить глотательный рефлекс.

Магия традиционных пожеланий стала проявлять себя и в конце января, и в апреле, и так каждый месяц. Пока добрый доктор не посоветовал удалить гланды. Она сопротивлялась, выкручивалась, искала оправдания, но потом сдалась. Так и пришла к врачу - с поднятыми руками и лишь одним пожеланием, чтобы только не больно и очень нежно. Доктор согласился, и на этом расстались до понедельника. Три мучительных дня ожидания пролетели быстро, и в одночасье она оказалась на больничной койке, с которой ее почти на аркане увела в операционную медсестра.

А дальше из нее сделали клоуна. Но надо отдать должное глумились втихаря, ни один мускул, на не скрытом за масками лицах не выдал насмешки от ее внешнего вида. А зрелище было еще то: голубые бесформенные сапоги до середины бедра, такой же нелепый марлевый чепчик, и огромный рыжий фартук из медицинской клеенки фасона «а-ля мясник». А дальше еще чуднее: ее упаковали во всклоченную белую ткань с печатями ЛОР-отделения, на манер укутанного младенца после купания. Только младенцев хочется целовать и тискать, а ее внешность была чрезвычайно глупой. Практикантки в белых халатах мигом привязали ее бренное тело к креслу времен Ильича бельевыми веревками. Ее хрупкие запястья вовсе не сопротивлялись, а без боя сдались в плен, после чего предательски отказались жить, превратившись в ледышки. В ожидании доктора она посетовала на то, что перед ней нет зеркала, собственное отражение наверняка бы подняло настроение и смягчило бы дрожь.
На всякий случай она задала бессмысленный вопрос: "Будет больно или всего лишь неприятно?" На что уже в который раз услышала знакомый ответ, что всего лишь неприятно. Ничего умнее в продолжение разговора она не придумала кроме фразы: "Ну если будет очень неприятно, то я отвернусь… Или выйду". За что почувствовала за спиной более крепкие тиски рук медсестры, держащей ее за затылок.

Словно разбираясь, она окинула взглядом, лежащие рядом инструменты. Они выглядели угрожающими, но привязанной по рукам и ногам, ей можно было дать задний ход только вместе с креслом. Впрочем, к черту глупости – все будет хорошо. И вместе с прочей свитой, осиновым листом она продолжала ждать медицинского короля.

Когда он появился, то больше походил на Круглика из «Корпорации монстров» или циклопа. У него на лбу был фонарь, который отвлекал на себя все внимание. Но когда он вдруг зажегся, то доктор стал напоминать шахтера. А шахтер – это свой человек, а не какое-нибудь придуманное существо. Его нечего бояться. В то время как практикантки окружили шахтера заботой, надевая на него перчатки, халат, поливая руки спиртом, в голову подопытной пришла совсем иная мысль – перед ней сам фельдмаршал Кутузов. Сильный, смелый и даже приставка «фельд» связана с медициной. Кутузов повернулся. Она вжалась в кресло. Он сел напротив. Вжиматься было больше некуда, и она улыбнулась, надеясь, что Кутузов передумает. Но Кутузов не из тех князей, что отступают, он нанес ей ответный удар - улыбнулся, и по этой улыбке она догадалась – перед ней настоящий Аполлон. А его она уж точно не может подвести, испортив ему карьеру летальным исходом.

И Аполлон стал гипнотизировать ее своими глазами, потому что все остальное у него было в защитной от крови форме. И когда она кашляла, чтобы ее не вырвало, то старалась не попасть ему кровью в глаз... У него были огромные ножницы и такая же большая ложечка для мороженого, которой он отковыривал ее гланды... И то, что он не смог отковырять, он отстриг ножницами. С таким хрустом, словно куриный хрящик попал на зуб во время еды. Она сразу поняла, что это был кульминационный момент, потому что зажмурились все, включая медсестру, которая стояла за ее спиной. Аполлон любезно предложил перенести ее безжизненное тело в инвалидную коляску, и она бы согласилась, если б на его месте был шахтер или даже Кутузов. Но Аполлону она горделиво отказала. Освободившись из веревочных оков, она статно вышла из операционной, а потом плюхнулась на медсестру, которая донесла ее на себе до палаты и свалила на кровать. С тех пор девушка без гланд молчит. И не ест.

А вчера с утра Аполлон полюбовался своей работой. Сказал, что получилось очень красиво. И добавил: "Это потому что долго делал". Она безмолвно смерила его беспощадным взглядом и спаслась бегством. Не без помощи супруга, который на прощанье с надеждой спросил у доктора:" Она долго будет молчать?" Она не расслышала ответа, но замечает, что ее благоверный живет и не скрывает восхищения от обладания, хоть и временного, таким безмолвным сокровищем.

(Написано три года назад сразу после операции)

Я вот уже вчера почти было встала на учет. В расхваленную всеми клинику. Стоимость тамошнего ведения беременности равна трем моим окладам. Но, подумала я, дело приключилось святое, и потрясла накопленные залежи. На рецепшн клиники девочка ПТУшница выдала заученный текст, тщательно доставая что-то из-под густо накрашенного черным ногтя, ни разу не взглянув на меня. Сказала: "Сейчас распечатаю договор. А вы пока присядьте". Я оглянулась и поняла, что присесть, вероятно, она предлагала мне кому-то на колени из уже имеющихся там беременных барышень со стажем. У них так принято в этой клинике, ага. Так вот держа заветный договор в руках я подумала, что ведь как мы хотим? Если платить деньги, то за оперативность приема, комфорт, "облизывающее" отношение со стороны персонала. Ведь разве не из-за отсутствия оного мы с грустью и тоской ходим в наши обычные поликлиники? Ну а если параметры одного и другого заведения однофигственны, то риторический вопрос - зачем платить больше? Поэтому сегодня мой все еще не очухавшийся от известия мужчина может наблюдать меня в театральных позах раздумья.

Конечно, уже вчера я была озабочена тем, как я ЕМУ скажу. Я так много думала, что в какой-то момент решила вообще ничего не говорить.

Потом это решение тоже отменила (хочу казню, хочу милую -я же беременна!) Заехала в Красный куб, купила совершенно потрясающую куклу с фарфоровым лицом в костюме дракона, с крылышками за спиной, написала яркое письмо примерно такого содержания: «Здравствуй, папа! Бла бла бла. Ты меня еще не знаешь. Бла бла бла. Но я есть. Бла бла бла. Твой малыш». Пригласила сегодня мужчину на обед в ресторан. Попросила открыть конверт. Пока он был увлечен чтивом, на столе появился Дракоша.

Мужчина был изумлен и растроган так, что я доедала за него салат, первое, второе и чай. А чай он сам выпил. Теперь меня не возьмут в партизаны:)

Думаете, коллеги догадываются, что в моей голове не все дома? Главное, чтобы это обстоятельство не дошло до начальника.

Вчера треть рабочего дня я провела в сумке. Десять минут работала, 5 минут загадочно заглядывала в недра своей огромной сумки. В начале дня моя собственная чашка стала пробиркой для лабораторных опытов в офисном туалете, который по утрам весьма популярен. В связи с этим эксперимент по замачиванию теста в моче чае проходил в нервных условиях, а просмотр результата был перенесен на рабочее место. Волшебная бумажка не сразу признавалась, что фокус удался. Результат был весьма условным – ни да, ни нет. В связи с этим я заглядывала в сумку снова и снова, потому что руки начинали чесаться спустя 10 минут виртуозной игры по клавиатуре, а, написанные буквы в мониторе складывались в приказ: «Ну же, посмотри еще раз!» Так что в своей вчерашней производственной халтуре я не виновата. Оно само. Каждое посещение сумки я надеялась, что рядом со второй полоской будет написано: «Марго, будет мальчик! Или девочка. Рост и вес".

Вчера полной информации я не получила. И сегодня так не случилась. Но вторая полоска стала определенно жирнее. У меня будет ребенок.

Филипп закончил начальную школу, теперь у них новый класс.

Класс настолько маленький, что последняя парта стоит в шкафу.

Филипп высокий, поэтому сидит в шкафу. С одеждой.
Рядом со шкафом патриотический уголок.

Там висят Медведев и Путин.

Я считаю, что туда нужен Ленин.

Я сама там сидела вчера на родительском собрании, и Ленина мне в шкафу очень не хватало...

Стихотворение не мое, но очень нравится. Вчера была в гостях у своей подруги.
Ее полуторогодовалый сын брал меня за что придется своей крохотной горячей ладошкой
и вел в комнату, где можно сесть боком на детский велосипед и рисовать фломастерами.

Мой внук рисует на листке,
Беспечно кисточка порхает,
Вот это домик на песке,
А это - бабочка летает.

А я ворчу, мол, все не так,
Все надо делать по-другому:
"Смотри, какой же это танк?
И крыша съехала у дома".

А он не слушает меня,
Мои смешные наставленья
И ничего не хочет знать;
Он создает свои творенья.

И я твержу себе: "Уймись,
Прибереги свои тирады,
Его еще научит жизнь
Тому, что надо и не надо;

Что надо петь, как рисовать,
Откуда нынче дует ветер,
Где говорить, где промолчать,
И что почем на этом свете.

И поломают, и погнут,
И калачом не раз поманят,
Сумеешь быть счастливым, внук,
Когда меня уже не станет?

Сумеешь через много лет,
Познав победы и утраты,
Сказать свое и "да", и "нет",
Как старой бабушке когда-то?

Сумеешь ли понять, мой внук,
Что сам ты назначаешь цены,
Что не любому страшен кнут,
И пряник - счастью не замена.

Рисуй, малыш, рисуй, все так,
Беспечно кисточка порхает,
Ну да, конечно, это - танк,
А это - бабочка летает...

Сейчас у него едва заметные усики над верхней губой, 41 размер ноги, 160 см роста и 54 кг веса.

А одиннадцать с половиной лет назад в г. Тольятти в роддоме им. Баныкина появился на свет маленький мальчик весом 3100 г и ростом 51 см. Подумать только, как это было давно, а помнится все как вчера. Мне было двадцать, шла сороковая неделя беременности и уже как пару дней у меня начались обильные выделения, что не могло не волновать меня. Анализ выделений указал на появление околоплодных вод, что стало стартом родовой деятельности.

Надо сказать, что женскими консультациями я себя не баловала, так как папа – врач сказал: «Ничего хорошего тебе там не скажут! Чувствуешь себя хорошо – никуда не ходи». Безграничное доверие своему отцу и отсутствие опыта позволило мне жить спокойно все 9 месяцев – защитить диплом, работать, заниматься сексом, путешествовать на самолете, водить машину – словом делать все то, на что давно бы нанесли табу перестраховщики-доктора из женских консультаций. Безусловно, я сдавала анализы, делала УЗИ, но без особого фанатизма.

Договоренность с доктором из баныкинского роддома была заблаговременной. Заведующую патологией Назарову Элеонору Ивановну нам рекомендовали как специалиста высокой квалификации. Собственно к ней меня и привел мой папа за пару месяцев до родов. Элеонора посмотрела меня в кресле и вынесла вердикт: «Даааа, ваша девочка не создана для родов. Слишком узкий таз» - обратилась она к моему отцу. Мы с папой посмотрели на мою круглую попу, пожали плечами и уехали домой.

И вот спустя два месяца я вновь оказалась на пороге родильного дома, вместе со свекровью, которая несмотря на 100% подтверждение врачей, заверенное фотоснимком, что внутри меня мальчик, надеялась на внучку. Огромной «вязальной спицей» мне прокололи пузырь, из меня вылилась жидкость и мы поехали домой, потому что нам сказали погулять подождать пару часов. Извещенный муж ушел в ванную и все два часа мылся, потому что от волнения начинал потеть, не выходя из-под воды. Я с едва ощутимыми схватками стояла под дверью и говорила «ну пустиии».

Начитавшись в интернете, что всех рожениц бреют тупыми бритвами, мне хотелось сделать это сделать самой. Провозившись верхом на биде минут 10, из-за выпирающего корабля-баржи живота я не смогла дотянуться до места парикмахерского боя, и решила, что про тупые бритвы – враки. Решила накрасить ногти. Мне почему-то казалось, что это надо сделать обязательно перед встречей с сыном. Красным лаком я привычно накрасила длиннющие ногти на руках, изловчилась и дотянулась до кончиков ног и ... «Девочка моя, мы рожать едем?», - услышала голос свекрови. «Едем!», поцеловав какого-то "не моего" мужа в щеку, ответила я.

Через 20 минут мы стояли на пороге родильного отделения. Пока муж оформлял документы, меня побрили, сделали клизму. Клизмы нам делали параллельно с еще одной девушкой, которая жалобно каялась, что уже какала дома. Ей почему-то не поверили, и обеспечив себя гарантией сделали клизму насильственным путем. Далее меня отвели в родильную палату и попросили переодеться, протянув сверток бледно голубого ситцевого платья с разрезом до пупка. Такое ли я видела на модных сайтах про роды? Я подумала, что просто досталось без завязок и надела платье разрезом на спине. Вообще, если честно, в это время мне было уже очень больно, потому что схватки давно начались, их сила и частота усиливались, но концентрироваться на боли мне не хотелось. Поэтому я старалась улыбаться. Вошедшая в палату доктор посмотрела на меня с недоумением, и прежде чем начать осмотр попросила принести медсестру канцелярские ножницы. Наверное не трудно представить, что такое – подстричь ногти "овечьими" ножницами, которые уже с трудом режут бумагу. Свежие красные кончики ногтей летели в разные стороны, а на моем лице было столько печали, что медсестра войдя в мое положение куда-то сходила и принесла для меня пилочку. Собственно, доведением до ума маникюра я и занималась до родов. В промежутках, безусловно я немного страдала, потому что муж был рядом. Я даже кусала его руку. Я понимала, что вполне могу обойтись и без кусания, но он же должен был понимать как мне плохо. Он гладил меня по голове и говорил что-то нелепое, но приятное.

А потом меня пригласили на родильный стол. Там было не очень удобно. Т.е. очень неудобно. Об этом я известила откуда-то появившийся в огромном количестве мед.персонал. Они сказали, что так надо. Я посмотрела на мужа, который стоял чуть живой в моем изголовье. Посмотрела на кончики красных ногтей на ногах, исчезающих за до жути смешными бахилами, которые натянула на меня девочка в больших очках. И мне как-то стало так хорошо, так легко! Как будто я впервые шла в первый класс, или первый раз летела за границу, или со мной вот вот случится первый поцелуй. Ну и пусть, что в щеку. Но он неминуемо будет.

В меня вонзали иголки, брали мои руки резиновыми руками, вставляли в ладони металлические ручки и оглушительно кричали в ухо: «Держи!» А потом медсестра по имени Татьяна Владимировна, так похожая на маму моей первой любви нежно, но уверенно говорила мне «Какай-какай!» А потом: «Отдыхай!» И снова: «Какай!» Мне было неловко за ее предложение, Ну зачем вот так вот при всех...?

Я оглядывалась на мужа и спрашивала его: «Ну как ты?», - словно давно не видела, и вот встретилась на остановке, случайно. А он был так сосредоточен, и что-то отвечал мне невпопад.

А еще в какой-то момент акушерка стояла рядом и вместо того, что мне дали держать в руку, я обняла ее за мягкую попу и мне было так комфортно, как будто я обнимаю маму.

А потом появился мой сын. Он был в чем-то белом – такой классный, и я никак не могла предположить, что через 11, 5 лет он будет тяжелее меня на 4 кг и при каждом удобном случае будет таскать мать на руках.

Собственно, увидев сына, я сказала всем: «Ну, мы пошли». На что мне возразили, что сначала я должна родить послед. Я не стала сильно спорить и родила послед. А потом меня зашивали. Я сказала, что само зарастет, потому что было нестерпимо больно, на что мне снова возразили и я терпеливо подождала. А потом меня отвезли на огромном лифте, на каталке в шестую палату, где меня уже ждали муж и малыш. Мы взяли малыша, залезли на подоконник и показали его ожидающим на улице родственникам. После чего развернули мальчика – нам до смерти было интересно узнать, что же там получилось. Потом завернули, потому что нам все понравилось.

Около трех ночей мы провели в роддоме. Медперсонал был очень внимателен и заботлив. Мне показали как брать подмышки ребенка и мыть ему попу. Я была немало удивлена, что детей можно брать как щенков. Ночью были сильные грозы. Детки в соседних палатах тоже не спали как и мой малыш. Уставшие мамы слонялись по коридорам, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто бы взял хотя на время орущее чадо, чтоб поспать самим, но никого не находили. (Это были первые пробы внедрения отдельных палат).

Прошло одиннадцать с половиной лет. За это время стерлись воспоминания о неудобствах беременной жизни, боли во время родов, о кровоточащих сосках в первый месяц кормления, о бессонных ночах. Но осталось самое главное, то ради кого я совершу невозможное, без кого я не представляю всей своей жизни – это мое чудо навсегда – мой родной и любимый сын.